Алинда Ивлева – Майор Киборг (страница 2)

Морось увлажнила лицо, смочила губы. Римма проклинала аварию, после которой стала неповоротливой как беременный утконос. Боль в голени и лодыжке становилась нестерпимой, в мышцах жгло и немело одновременно. Железный корсет на болтах в спине, казалось, заговорил металлическим голосом: «Ха-ха-ха, оперативник, прогуливаешь посещение пенсионного фонда». Римма откинулась назад из последних сил, превозмогая страх потерять сознание, дёрнулась, как дельфин, выброшенный разбушевавшейся волной на берег. Раздался мерзкий треск. Хрясть-хрусть. Нога на свободе. Огромная заноза торчала из штанов.

Римма вырвала щепку, сдержала слёзы.

– Зря выдрала, голуба.

Девушка в странном кафтане из ткани, напоминающей сукно, поверх сарафана сизого оттенка зашла в калитку. Поставила в авоське на землю трёхлитровую банку молока. От тары парило. «Свежее», – догадалась Римма. Гостья достала из кармана домотканую грубую тряпицу и стеклянный бутылёк, похожий на музейный экспонат. Откупорила резиновую затычку. Пахнуло дёгтем. Как от ихтиоловой мази. Римма поморщилась.

– Эка красна девица.

Краснощёкая незнакомка пальцем достала мазь и смачно намазала на импровизированный бинт. Без церемоний задрала штанину пострадавшей, наложила повязку и обмотала вокруг икры несколько раз.

– Жить будешь! А теперь в дом, свечу-то зажги, молочка хлебни и в люлю. А утром барин твой доедет и поговорим.

– Какой ещё барин?

– Мужик твой.

– Откуда знаешь про него? – Римма поначалу насторожилась. Но вспомнив, что поделилась с дедом, расслабилась. – Странные вы тут все. С перепоя, что ли?

– Ты и сама непростая. Видишь далеко. Так дальше носу своего и посмотри. Откудова я, откудова ты? А с твоим приходом нехорошие силы пробудились.

– Глаша?

– Она самая.

– Глаша, спасибо тебе, а ты давно здесь живёшь? Что за гиблое место? Шары золотые?

Девушка строго посмотрела, словно учительница на нерадивого ученика-второгодника.

– Завтра, – не глядя, суетливо выскочила со двора.

⠀Римма, как знала, взяла зажигалку, думала, для костра пригодится. Мясо Серёга привезёт, шашлычки пожарят. Печку она в своей жизни даже не видела, как растапливают. Да и где искать в ночи дрова? Свеча покоптила и занялась фиолетово-жёлтым пламенем в кружке возле кровати.

Римма раздеваться не стала. Ватное, обшитое бордовой шелковистой тканью, одеяло отсырело. Под ним ватный матрас, набухший от влаги на стонущей панцирной сетке.

– Как в больнице, едрит твоё на коляске.

За шторкой на подоконнике увидела старую газету. «Не усну, так хоть старую прессу почитаю, которой явно баба Фёкла обезвреживала мух». Развернула у мерцающего огня свечи. Сразу же бросилось в глаза объявление: «В Московской области, в деревне Л., 5 сентября 1967 года найдена в своём доме зверски убитая пожилая пара. Подозреваемый задержан». Вляпалась, майор Киборг. И газеты – реликвия, такими и попу не подтереть.

Римма отпила молока, и тут же набухли веки. Она легла на койку, по телу разлилось тепло. Снился ей сон. Мужик в синтетическом зелёном костюме с лампасами ведёт по лесной тропинке девчушку. В одежде точь-в-точь, что у той, в видении. Сидевшей на телеге. Чудная.

– Эй, стой! Повернись, я сказала! Стой, стрелять буду!

Девочка пыталась вырваться, но мёртвой хваткой человек в вязаной тюбетейке прижимал малышку к себе.

– Повернись! – Римма рванула за мужчиной, быстро нагоняя. Вокруг незнакомцев вихрем закружились жёлтые шары и выстроились в защитную стену между преследующей и путниками.

И тут она разглядела лицо. Морду. Преступника. Вспомнила его. Не может быть…

***

Солнечные лучи крадучись залезли в окно, обшарили стены, лизнули лицо Риммы. Она тут же открыла глаза. Осмотрелась, пощупала ногу, на секунду потерявшись между сном и явью. Помассировала лицо и села на продавленной койке.

Утро. Сколько времени вообще? Она встала, сделала лимфогимнастику, размяв и простучав мышцы. Этот ритуал стал для неё частью жизни после аварии. И даже не думая о том, как выглядит, поспешила в сарай в надежде найти старые газеты. Баба Фёкла хранила любой материал, который можно использовать как розжиг. Она достаточно пожила на этом свете, повидала всякое, чтоб привыкнуть хранить на чёрный день всё, что кажется обывателю мусором. В пристройке за домом, возле дровяника, Римма нашла сколотые эмалированные тазы, бидоны, мятые жестяные кадки, а на полках стопками, перехваченные бечёвкой, лежали газеты.

Она взяла кипу прессы, что была на вид более старая, пожелтевшая. От газет по-прежнему пахло типографской свинцовой краской, добавился запах отсыревшей бумаги. Открыла верхнюю. Руки тряслись. Тысяча девятьсот семьдесят седьмой год, не то. Следующая пачка. Двухтысячный, декабрь. Не то. Она переворошила и раскидала по сараю подборки «Известий», «Комсомолки», «Смены».

Глаз выхватил дату: «18 сентября 1967 года». Фотография. Пара. Мужчина и женщина, явно намного его моложе, на фоне коридора. Такие бывают в НИИ. Огромные окна в пол, плакаты на стенах. Он в халате. Она в плаще. Лицо его моложавое, не скажешь сходу, сколько лет. Римма зажгла свечу поднесла ближе и вздрогнула. На миг показалось, что мужчина с гладко выбритым лицом на снимке из древней газеты ожил. Лицо его растянулось в саркастической улыбке.

– Ха-а-а, вышел цветочек аленький. Я тебя узнала, урод. Попался!

Римма выбежала с газетой на свет. В этот момент она услышала звук работающего двигателя машины. Подъехала Серёгина бежевая «Нива».

– Гад! Ты где был? – Римма выкрикнула, добежала до калитки и только там, распахивая скрипящую дверцу, осознала: раненая вчера нога совсем не болела. До этого она ходила-то с трудом, а тут бодро пробежалась по ухабистой, заросшей травой тропке.

Сергей, виновато улыбаясь, выбрался из автомобиля, предупреждая недовольство и выговор коллеги, сразу указал на запаску вместо колеса. Влетел в пробоину, повезло, что встретил тракториста, тот отогнал машину в шиномонтаж. В ночи не поехал, у нового знакомого заночевал и сразу стартанул.

– Прости, день не задался. Что случилось? – он знал это выражение лица подруги.

– Смотри, – Римма потрясла газетой перед лицом Сергея. Потом, вспомнив, что газета раритетная, аккуратно расстелила её на ещё тёплом капоте. И ткнула пальцем в лицо на снимке. – Знаешь, кто это?

– Хм-м, на мужика похож, – Сергей глупо хохотнул. – Понял, неудачная шутка. А пожрать есть что? Или шашлычка? У меня мясо…

– Я из тебя щас шашлычок сделаю, день у него не задался. Это Шепелев, тот, из-за которого отец лишился всего. И лежит теперь в могиле.

– Да ладно, где ты откопала?

– У бабки его. Зачем хранила, вопрос на засыпочку. Помнишь то дело, когда отец подозревал одного врача, ну то… Дело о двадцати девяти неизвестных трупах. Которых не опознали. Дело ещё замяли…

– Не помню, Римусик. Зачем это всё ворошить?

– Я видела его в видениях.

– Опять…

– Опять, едрён батон. Ты глухой, если видела, значит, так надо.

– Рим, давай чаю попьём с булочками маковыми, и всё расскажешь. А покупателей нашла?

– Я тебе про отца, а ты мне про бабки. А вчера я нашла заметочку, что кто-то грохнул эту парочку. Надо найти след того чувака, которого задержали за убийство. Нужно в архив. С тысяча девятьсот шестьдесят седьмого сколько прошло лет? Где доки хранятся, посчитай?

– Ясно где, в суде пятнадцать лет хранят.

– Поехали. Я не уеду, пока не узнаю, что случилось с отцом. Это знак, понимаешь? – Римма молча направилась к сараю, обернулась. – Что как памятник в землю врос? Помогай. Надо все газеты перетащить в машину. Поедем в архив.

Глава 2. Следствие вели…

– Ты замечала, Римуш, что во всех архивах одинаковый запах?

– А ты замечал, Павлинский, когда ты меня называешь на армянский манер, я зеленею? – Римма сделала трудный шаг вниз с последней ступеньки, Сергей предусмотрительно отскочил от тяжёлой руки подруги, предвидя толчок в спину или шлепок по голове. Ведь он шёл первый по лестнице в подвал, которая освещалась брызжущим лучом из треснувшего плафона над дверью в архив.

А подругу и её дурной нрав, привыкнуть к которому он смог не сразу, знал хорошо. Жалел и понимал. После аварии она стала другой – грузной, несговорчивой, странной и… грубой, но от этого не менее любимой. Хотя Римму его любовь никак не тревожила, он был скорее корешем, братаном, удобным человеком, вот и крутила им как хотела. Он думал, что это единственная женская черта, оставшаяся при ней. Крутить мужиками по своему желанию и настроению. Но Сергей никогда не злился. И мечтал, что однажды подвернётся случай, произойдёт чудо, и она его заметит. С другого ракурса. Хотя он считал без ложной скромности: все ракурсы у него хороши. И Фирочка из центрального архива это не раз говорила, в комнатушке, использующейся сотрудниками как столовая. Иногда даже кричала на продавленном старом диванчике, как он хорош. Но Сергей любил не Фирочку и не Лизу из прозекторской, и не начальника отдела кадров из ГУВД. Статный, всегда приятно пахнущий, в идеально выглаженных вещах из химчистки, отполированных до блеска полуботинках (другую обувь он не признавал), он любил Римушу. Сослуживцы подтрунивали иногда, мол, с киборгом спать – надо машинного масла запастись для смазки, или советовали вместо цветов купить новые запчасти. Сергей, пресекая шуточки, радовался, что работал судмедэкспертом в другом отделе и районе и по службе с Риммой не пересекался.