Алинда Ивлева – Камертон памяти (страница 3)

Аннета посветила фонариком на подножие креста. Среди мокрой травы и прошлогодних листьев заметила что-то странное. Букет? Хм, три цветка дикого вереска, перевязанные бечёвкой. Она подняла за кончик верёвки загадочный пучок, оглядела. Интересно, от кого это? Так-то, вереск растёт только на самых вершинах скал. Положила букет назад и разглядела наполовину засыпанную мокрой землёй обычную пианинную клавишу, белую, из дешёвого пластика — такие ставили на инструменты во второй половине двадцатого века.

Аннета наклонилась и подняла деталь, приблизила фонарик. Клавиша оказалась без потёртостей и царапин, словно никогда не касались её руки, а положили сюда совсем недавно. Незадолго до её прихода. Она перевернула находку. На обратной стороне клавиши маркером написано одно слово:

«Клэр».

Аннета застыла. Её собственная фамилия!

Холодная капля дождя скатилась по лбу, забралась в глаз, но она даже не моргнула. Ветер над обрывом взвыл с новой силой, и в этом вое и шуме прибое ей на мгновение послышался смех, даже море внизу смеётся над ней. Самоуверенный нанятый детектив, который с лёгкостью раскопает ещё одну семейную тайну, заберёт свой гонорар и вернётся в Париж.

Мёртвые знали её имя…

Глава 2. Маркус

Упрямый дождь не сдавался. Ла-Манш из последних сил встал на дыбы и теперь оседал на меловых утесах, стекал по склонам суглинком. Аннета стояла у деревянного креста, сжимая в кармане плаща клавишу. «Клэр». Одно небрежно написанное слово ввело ее в ступор, хотя буквы слегка расплылись от влаги, но часть химической красителя отпечаталось, словно клеймо. Она знала, что в генеалогии случайностей не бывает. А вот не найденные факты очень осложняют работу.

Тот, кто оставил на могиле клавишу, знал, что она придет. Это еще можно объяснить, но откуда известна девичья фамилия матери, которую Аннета носила как бронежилет после развода родителей. Слезы смывал дождь, плащ лип к лопаткам, холод вернул ее в реальность. Она оглядела кладбище — никого, кроме гранитных плит, казавшихся спинами огромных китов, выбросившихся на побережье. Свет ее карманного фонаря выхватывал из темноты то косой крест с остатками искусственных цветов, то понурую ангельскую голову из песчаника, обкусанную соленым ветром. Только внизу, у подножия холма, тускло мерцали редкие желтым окна портовых таверн, похожие на тлеющие угли в остывающем камине.

Аннета спустилась к машине, костеря нотариуса, Жан-Люка, Фекан. Скользя ботинками по размокшей траве, подбежала к машине. Онемевшими пальцами дернула дверную ручку «Пежо» и юркнула внутрь, не с первого раза включила зажигание. Растерла руки. В тепле понемногу отступила тревога. Аннета, спохватившись, включила щетки, потому что лобовое тут же запотело. В салоне пахнуло влажной тканью от сидений и любимым, хоть и дешевым ванильным освежителем, который купила на заправке под Руаном. Она положила клавишу на приборную панель. В тусклом свете салонной потолочной лампочки пластиковый брусок выглядел обломком кости. «Клэр. Нет, совпадения исключены» , — решительно мотнула головой Аннета и включив первую передачу, тронулась пробуксовывая.

Выехав на трассу, Аннета силилась вспомнить, была ли ее мать, Тереза Клэр, в Нормандии. Во всяком случае, она никогда об этом не говорила. Тереза — аккуратная, с вечно поджатыми губами и руками, будто прибитыми к телу, которые пахли лавандовым мылом и вазелиновым кремом от сухости кожи. И вся она была похожа на гипсовую статую. А как еще могла выглядеть преподавательница сольфеджио в консерватории десятого округа, Аннета не знала. Тереза требовала от дочери точности и исполнительности во всем: в заправке постели, чистке обуви, чистоте помыслов.

«У тебя нет таланта к музыке, Аннета, — частенько говорила она без злобы, просто констатируя факт, словно проверяя настройку инструмента. — Но у тебя есть терпение, чаще это важнее таланта. Старайся лучше». И Аннета старалась, чувствуя себя личным маминым музыкальным инструментом.

Тереза умерла семь лет назад. В ее вещах не было ничего, кроме стопок нот, трех пар лайковых перчаток, одних бордовых шёлковых, ни разу не надеванных, и свидетельства о рождении, выданного в Орлеане. Ни одного документа с упоминанием о Фекане, а тем более о Жан-Люке Шавеле. Что за тайны мадридского двора?

Аннета, вспомнив, включила обогреватель, но из дефлекторов повалил лишь холодный, пахнущий пылью воздух, запотели к тому времени уже все окна в машине, она безуспешно протирала лобовое, но видимость не улучшалась. Хорошо, в такую погоду машин было мало.

Вскоре эта изощренная пытка ей надоела, захотелось выпить. Где? А все равно где, лишь бы там было сухо. Посмотрела в навигаторе ближайшую кофейню. О-о, гостиница «У старой сушильни». То, что надо! Она повернула «Пежо» на указателе. Читала в газете, что этот отельчик сделали в бывшем здании коптильни трески на окраине порта — угрюмое трехэтажное строение из черного кремня и красного кирпича, от постоянной сырости покрывшегося белесым солевым налетом.

За стойкой при входе сидел мужчина средних лет с лицом цвета сырой говядины и тяжелыми, как пивные кружки, кулаками. Он даже не поднял глаз, когда Аннета вошла, оставляя за собой мокрые следы на старых половицах. За спиной у администратора находился крошечный бар, провонявший кислым сидром и жареным луком.

— Комната номер четыре, мадемуазель, — прохрипел он, махнув газетой в сторону деревянной лестницы, когда Аннета дошла до ресепшена. — Отопление я включил, но труба на стыке подтекает, подставьте таз, если начнет капать. В такую погоду жестянщики не работают. Они все в порту, пьют кальвадос и ждут, пока утихнет море. Зовите, если что. Я хозяин этого места.

Аннета прочла на бейджике: «Оноре Ле Галль»

— Месье Ле Галль, — Аннета остановилась у первой ступеньки. Капюшон её плаща все еще сочился водой. — Вы случайно не знали настройщика Шавеля?

Рука трактирщика с газетой на секунду застыла, он медленно повернул голову. Аннета обратила внимание на его маленькие, слезящиеся, окруженные густой сеткой красных сосудов глаза — профессиональная деформация тех, кто слишком много времени проводит у плиты или с бутылкой.

— Хм, все знали Жана-Люка, — сухо сказал Ле Галль. — Он не раз настраивал пианино моей матери. И пианино в зале для собраний мэрии. Хороший был старик. Тихий, из тех, кто не лезет в чужие дела.

— А Элен? Вы помните Элен?

Ле Галль нахмурился, его ворсистые брови сошлись у переносицы, сделав его похожим на старого бульдога.

— Какую еще Элен? В Фекане половину женщин зовут Элен, а вторую половину — Мари. Если вы про дочку старого Дюрана с фермы у трех ручьев, так она померла еще до того, как я научился ходить. Журналистка что ли?

— О, нет, помощник нотариуса, — соврала Аннета.

— А-а… Элен утопла или сбежала с кем-то из англичан после войны. Кому теперь до этого дело? Идите спать, мадемуазель Клэр. Ночью обещают шторм девять баллов. В такую погоду лучше думать о живых. Мертвые и сами отлично справляются.

Аннета поднялась в номер, раздумывая, откуда и он знает ее фамилию.

Комната под самой крышей оказалась совсем крошечной, со скошенным потолком, как на мансардных этажах старых домов, обшитым потемневшими от времени корабельными досками. В углу вовсю уныло звякала вода в цинковый таз из ржавой трубы. Кап-кап-кап по мозгам.

Она наконец сняла плащ, повесила его на сколотый крючок у двери. Свитер из грубой шерсти казался тяжелее, чем когда она вышла из дома. Сняла и его, кинув на спинку стула. Стащила джинсы, и оставшись в нижнем белье, укуталась в лоскутное одеяло и разложила свои находки на узкой кровати: камертон, фотография немецкого солдата, клавиша с ее именем.

Аннета достала из сумки смартфон, посмотрела на тускло светящийся экран — сети нет. От злости отбросила телефон. Откуда она могла знать, что в этой части Нормандии связь исчезала вместе с первыми каплями дождя, будто волны Ла-Манша смывали и электромагнитные волны.

Немного согревшись, перебралась на скрипучий стул возле стола. Разложила рабочую толстенную тетрадь в кожаном переплете, куда она записывала генеалогические древа. Схемы, стрелочки, кружочки, даты рождения и смерти — целый род одного человека помещался на страничке. Обычно всё выглядело просто: А родила Б, Б женился на В, у них родился Г. Но в ее случае эта схема сломалась.

Жан-Люк Шавель умер в сто три года, не оставив ни одной официальной бумаги, кроме свидетельства о праве собственности на этот разваливающийся дом. Вдуматься только, человек жил, когда еще правила Третья республика.

Аннета дотянулась до сумки и выудила ноутбук, открыла и мысленно похвалила себя за то, что скачала предусмотрительно перед поездкой локальную базу со списками жителей Фекана с тысяча девятисотых по тысяча девятьсот пятидесятые годы. Ввела в поисковую строку: «Шавель Жан-Люк». Вчиталась в биографию, позабыв и о капели, и о красном вине: «Родился в 1921 году в Руане. Отец — железнодорожный рабочий, мать — швея. В 1939 году призван в армию. В 1940-м попал в плен под Дюнкерком. Бежал? Освобожден по состоянию здоровья? В документах провал. Появился в Фекане в 1946 году. Получил разрешение на работу настройщиком инструментов».

Она с нетерпением ввела другое имя: «Дюран Элен».