Алина Темержанова – Пустошь 3 (страница 2)

— Если хозяйка знала его лично, — продолжил Лев, — это многое объясняет. Откуда она доставала информацию о Радиане.

— И как нам его найти? — спросил Серёжа. — Если его никто не видел, а у нас ни адреса, ни явки, ни, прости господи, фотографии?

— Значит, будем искать тех, кто на него работает. — подсказал Марк.

Лев повернул голову в его сторону.

— У него должна быть сеть. Люди, что передают товар из рук в руки. Сам он может не светиться, но цепочка где-то выходит.

Мира нахмурилась:

— В Радиане десятки тысяч людей. Опрашивать каждого?

— Нам нужны места, где контрабанда неизбежна. Рынки. Пункты обмена. Подпольные арены. — объяснил мужчина.

— Арена, — повторил Серёжа, и лицо его озарилось той самой догадкой, которая обычно предшествовала гениальному плану, либо полной катастрофе. — Основатель арены, помните? Тощий мужик за двумя громилами.

Серёжа аж привстал на сиденье, забыв про ящик с консервами. — Я уверен, основатель тоже в этом. Ставки, еда, оружие — всё через него.

Влас, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— С какой стати ему делиться связями?

— А то, что он в штаны наложил, при виде Льва? — возразил Серёжа.

— Страх не покупает доверия, — сказал Лев, не поднимая головы от карты. —Бывает, одноразовую информацию, часто — ложную. К тому же, мы в розыске.

— И чем нам с ним торговаться? — добавила Герда.

Все посмотрели на Льва.

— У нас есть информация о базах, в частности. О «Векторе» и что Аркадий сейчас не в городе. Всё это — товар. А основатель — делец, что понимает только один язык.

— Прибыль, — шепнула она.

— Именно. Не будем просить об услуге. Предложим сделку.

Лев задумчиво постучал пальцем по карте.

— Есть ещё вариант. Слухи.

— В каком смысле? — спросила Мира.

— Мы возвращаемся в Радиан под видом гражданских. Заходим на Экватор. Проходим по рынкам и очередям, интересуемся.

— Значит, — подытожил Марк, впервые за долгое время отрываясь от молчаливого созерцания горизонта, — у нас два пути. Первый: через арену и её основателя. Второй: через улицу и слухи. Один быстрее, другой надёжнее.

— А если совместить? — предложила Герда. — Разделимся. Лев, Влас и Марк идете на арену. Мы с Серёжей и Мирой на рынки Экватора, задаём вопросы. Встречаемся через сутки и сравниваем, кто что узнал.

Лев покачал головой:

— Разделяться в городе, где за нас назначена награда — так себе идея.

— А что делать? Ждать, пока Аркадий вернётся в Радиан и закрутит гайки так, что мы вообще не выйдем, — парировала она.

Повисла пауза. Влас смотрел на дорогу, прикидывая риски. Серёжа, кажется, уже мысленно репетировал свою роль подпольного дилера. Мира нервно кусала губу.

— Хорошо, — сказал Лев наконец. — Но без героизма. Не светимся, при малейшей опасности — уходим. Встречаемся через двенадцать часов. Если за это время никто ничего не найдёт — придумаем другой план.

— Договорились, — кивнула Герда.

Серёжа выдохнул и откинулся на спинку.

— Ну вот. Всего-то делов: найти инкогнито, в городе, где нас могут повесить за сам факт существования. Раз плюнуть.

— Ты же хотел приключений, — напомнил Влас.

— Ну да, приключений, а не самоубийства.

Вездеход катил дальше, и снег за окном становился плотнее, ближе — будто сама тундра напоминала: до цели ещё далеко, а любой план хорош ровно до тех пор, пока реальность не внесёт свои поправки.

Они въехали в Радиан без шума.

На КПП горела всего одна лампа из трёх. Часовой дремал, привалившись спиной к стене будки, автомат лежал на коленях, как забытая игрушка. Второй охранник сидел внутри, задрав ноги на стол, и лениво выковыривал остатки содержимого из жестяной банки. На звук мотора он поднял голову, посмотрел на вездеход сквозь стекло — и отвернулся. Философия проста как мир. Незачем суетиться. Холодно. Начальства нет. Лишних вопросов не задашь — проблем не получишь.

Лев сбавил ход ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, и вездеход проскользнул мимо будки, как призрак. Автомат на коленях у спящего часового чуть сполз в сторону, но тот даже не пошевелился. Вездеход покатил по Периферии.

На окраине, никогда не было красиво. Скорее, по родному привычно — облупленные стены, заколоченные окна, редкие фигуры в серых куртках, шарахающиеся в подворотни при звуке мотора. Теперь же улицы казались покинутыми. Как бывает покинуто тело, из которого ушла жизнь. Та же форма и очертания — но что-то незримое исчезло, оставив оболочку.

Герда выключила свет в кабине, чтобы стёкла не бликовали, и прижалась лицом к холодному окну. Сгоревшие дома стояли вдоль дороги, как надгробия. Их стало больше, чем она помнила. Целые улицы, превращённые в чёрные рёбра, торчащие из снега. Огонь здесь прошёл недавно и снег ещё не успел укрыть пепелища своей лицемерной белизной. Обгоревшие балки, скрученные жаром в неестественные позы, напоминали застывших в агонии зверей. Кое-где из сугробов торчали предметы обихода — то, что не успело сгореть: детский ботинок, покорёженная кастрюля, рамка для фотографии с лопнувшим стеклом.

Она вспомнила единственный сгоревший дом, что тогда был чудовищным исключением. Нарушение порядка, стало самим порядком. Счёт шёл не на дома — на кварталы.

В одном из пепелищ ещё теплился дымок — тонкая струйка, поднимающаяся к серому небу. Герда поймала себя на мысли, что смотрит на всё равнодушно. Душа, как и тело, имеет свой предел чувствительности. После определённого порога боль притупляется.

Вездеход замедлился у поворота, за которым начиналась улица Марии.

Влас первым заметил что-то не то. Он сбросил газ, и машина остановилась, не доезжая до угла.

— Подойдите, — сказал он негромко.

Все протиснулись к кабине водителя. Марк остался сзади, но подался вперёд, положив руку на спинку сиденья.

Влас смотрел прямо перед собой.

— Это не тот дом. Да?

Сквозь лобовое стекло, за пеленой морозного пара, поднимающегося от капота, показался чёрный остов. Просевший внутрь себя, с пустыми глазницами окон и провалившейся крышей. Печная труба торчала из груды обугленных балок — единственное, что уцелело, — и казалась памятником, поставленным над братской могилой.

Теперь здесь не было ничего. Только снег, начавший заметать пепелище, да ветер, гуляющий в пустых проёмах.

— Это он, — прошептала Мира.

— Ты не знаешь наверняка, — возразил Серёжа. — Тут все дома одинаковые.

— Вон там, — перебила его Мира. Она показала пальцем на обочину.

Из сугроба торчал почтовый ящик с номером семнадцать.

В груди стало тесно. Герда, первой сдёрнула куртку с крючка. Остальные спешно зашевелились следом. Влас заглушил двигатель. Они вышли в мороз и побежали к пепелищу.

Влас первым шагнул внутрь. Половицы провалились. Он осторожно переступал по обугленным балкам, но становился почти сразу, выругавшись сквозь зубы. Серёжа, шедший следом, налетел на его плечо.

— Не смотрите, — громко сказал он, но поздно.

Тела лежали у задней стены, там, где раньше стояла печь. Они сгрудились вместе — видимо, пытались укрыться от огня, прижимались друг к другу, как делали каждую ночь при жизни. Огонь настиг их там. Пламя скрутило их в неестественные позы, обуглило кожу, оставив лишь тёмную корку на костях.

Четыре женщины. Четверо мужчин.

Герда узнала их по обрывкам одежды. Вот вторая пара, и третья, и четвёртая.

Влас обошёл пепелище по кругу, молча пересчитывая. Остановился.

— Здесь только они?

— Проверь ещё раз, — ответил Сережа.

Они разошлись по пепелищу. Влас прочёсывал дальний угол, где раньше была кладовка Марии. Под обугленными досками нашёл только оплавленные банки из-под консервов и покорёженный таз для стирки. Никаких останков. Серёжа обшаривал центр дома — то место, где стоял обеденный стол. Пол здесь прогорел насквозь, и ему пришлось спрыгнуть в подпол. Он шарил там в темноте, но кроме крысиных костей и ржавого ведра ничего не нашёл.