Алина Смирнова – Дитя войны (страница 4)
Она не сразу ответила. Сделала вдох. Не подняла глаз.
– Не волнуйся, папенька, – выдохнула слабо. – Всё хорошо. Просто немного… утомилась.
Он замолчал. Но не ушёл. И заговорил снова – настойчиво, как всегда.
– Ты вся как будто в себе. Не спишь, не ешь. Венчание на носу. Ты же сама этого хотела?
Она закрыла глаза. Капля слезы скатилась по щеке. Потом ещё одна.
– Я не… я не могу венчаться с Павлом. Я не люблю его, – выдохнула она.
Слова казались чужими, но единственно возможными.
– Что ты говоришь? – голос отца сорвался. – Как не любишь? Ты же обещала! Он уже сватался, он…
Её сердце рвалось из груди. Она закрыла лицо руками, тяжело дыша, пытаясь найти силы выговорить то, что пожирало её изнутри.
– Я не могу выйти за Павла. Я… я люблю другого, – прошептала она, и это была первая ложь, сказанная во благо.
Отец резко откинулся на спинку стула. Лицо его побледнело.
И тогда, дрожа, почти не чувствуя ног, она упала к нему на грудь и – впервые – рассказала. Всё. До конца. Слова вырывались сквозь слёзы, дыхание, с болью, с ужасом.
Отец вскочил. Замер. Руками вцепился в спинку стула. Его лицо побелело. Ярость перекосила его черты. Стало страшно от одного его молчания.
В следующую секунду он вылетел во двор.
Елизавета попыталась поспешить за ним, но смогла дойти лишь до ворот. Она шагала, но ноги её не слушались. Мир поплыл, и прямо в воротах, она потеряла сознание.
Когда очнулась – тени, знакомые. Потолок. Комната. Постель. Рядом, на стуле – мать. Сутулая. Рыдающая.
– Маменька… – прошептала Лиза.
Мать вскинулась, взяла её за руки.
– Тише, тихо, доченька. Ты дома. Всё хорошо… Ты теперь дома.
Но Лиза знала: теперь ничего уже не будет хорошо. И в доме – и в ней самой. Всё навсегда изменилось.
– Матушка… – голос Елизаветы был хриплым, будто она говорила из глубины колодца. – Отец… он… убил Михаила?
Мать вздрогнула, вскочила со стула, как от ожога, и подбежала к дочери, словно могла руками остановить её ужас.
– Да что ты, Господь с тобой! – Она схватила Лизу за руки, как будто те могли куда-то убежать. – Нет, дочка. Нет. Он не убил. Хотел… очень хотел, я это видела… но не убил.
Елизавета попыталась сесть, опершись на подушку. Голова плыла, мысли путались, как мокрое бельё на ветру. Отец… Михаил… смерть? Всё звучало, как из чужого сна.
Мать сделала вдох, глядя на дочь с таким выражением, словно вот-вот признается в страшном грехе.
– Лизонька… донечка моя… – голос стал тише, ниже, почти как у заговорщицы. – Ты… ты носишь его дитя.
Наступила пауза.
Очень длинная.
Такой тишины не было даже в гробовой мастерской у дядюшки Савелия.
– Что? – выдохнула Елизавета, и её лицо побелело так, что даже простыня рядом выглядела загорелой, а живот моментально стал свинцовым. – Ты, что сейчас сказала?
– Лиза… – мать присела рядом, – это правда. Я видела. Ты вся… ну, ты понимаешь. Теплее стала. И спишь дольше. А ты всегда, когда…
– Маменька, не сейчас про мой сон, пожалуйста!
– Я просто… я всё вижу, – вздохнула мать, – у меня глаз намётан. Да и знаешь, я сама… когда была тяжёлая, тоже сначала думала, что отравилась. А нет, ты оказалась. Дорогая, ты теперь должна венчаться с Михаилом.
Лизавета прижала руки к лицу. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в одеяле. Быть чашкой на полке. Или кочкой в болоте. Кем угодно, только не собой сейчас.
– Я должна венчаться с ним? С Михаилом?! – прошипела она, глядя на мать, как на предательницу.
– Ты пойми, дочка, – мать уже начала оправдываться. – Люди-то… они же не простят. Они же не знают, что он… – она понизила голос до шёпота, – насильник. Им всё равно. Им важен порядок. Кто чего и от кого. А то начнут считать, считать месяцы… сами понимаешь.
– Я НЕНАВИЖУ ЕГО! – выкрикнула Елизавета, вскочив, как ошпаренная. – Я что, должна теперь ПАХНУТЬ этим человеком всю жизнь? Варить ему щи и рожать ещё пятерых?
– Тише, Лиза, тише, – мать бросилась к ней, – ты чего, у тебя сердце! И… щи – не обязательно. Можешь варить ему просто суп. Или не варить вовсе.
– Это ты меня утешаешь, да?
– Я… стараюсь.
Лиза села обратно, вся в дрожи. Мир вращался медленно, как старая телега. Она чувствовала себя придавленной… даже не решением, а его отсутствием. Никаких хороших вариантов не осталось.
Мать взяла её за руки.
– Я знаю, тебе страшно. Но ты сильная. Ты моя. А у нас, у Кузнецовых, нервы железные, ты помнишь?
Елизавета всхлипнула. Половина её хотела засмеяться. Вторая – разрыдаться. А третья – сбежать к чёрту на кулички, хоть в монастырь, хоть в Сибирь.
…
Тёмная ночь, как змея, обвивала землю – холодная, молчаливая. Елизавета, босая, с лицом мраморной статуи, на цыпочках вышла из дома. Она ступала так легко, будто была призраком. Ни один половица не скрипнула, ни один петух не каркнул – даже они чувствовали, что сейчас не время для суеты.
Шла она, как во сне. Медленно, с какой-то обречённой грацией, будто в этом уходе была древняя церемония. И всё внутри кричало: «дальше нет дороги». Ни мечты, ни будущего, только грохочущая пустота.
Морской воздух бил в лицо – холодный, хлёсткий, будто сама природа пыталась образумить. Но она не чувствовала ни холода, ни боли.
Когда Лизавета добрела до скалистого берега, она остановилась.
Берег был пуст. Скалистый, опасный. Такой, каким должен быть правильный финал. Ветер рвал её волосы, холодный воздух пронизывал её до костей, но она не чувствовала ничего. Волны разбивались с оглушительным грохотом о камни, их рёв сливался с её внутренним хаосом.
Она посмотрела в тёмные воды, в которых отражались лишь звёзды. Её глаза были пусты, и лицо исказила смесь страха и решимости. Она уже не могла смотреть в будущее, не могла думать о том, что её ждёт. Слёзы давно высохли. Было только одно желание – разорвать этот мир, уйти, перестать существовать.
Лизавета сделала шаг вперёд. Один единственный шаг в пустоту. И закрыла глаза.
Но вдруг чьи-то сильные руки схватили её за тонкую талию, рванули назад, и она с силой ударилась головой о камень. Тёмные круги перед глазами размылись в одной большой тени, небо плавно превратилось в чью-то грудь.
Когда она пришла в себя, перед ней стоял Михаил. Её тело сотрясло дрожью, и, увидев его, вся её боль и ярость вырвалась наружу.
Она открыла глаза. Перед ней – Михаил. Настоящий. Тот самый.
Тело содрогнулось.
– Нет! Не трожь меня! – закричала она, отталкивая его, отползая назад, как котёнок в луже. – Уходи! Прочь!
Она спряталась за большой камень. Сердце стучало, как деревянная ложка о медный таз.
Михаил не шевелился. Сел рядом. Глядел в темноту.
– Я больше не прикоснусь к тебе, – сказал он тихо, почти сдавленно. – Всё знаю. Всё понимаю. Я сволочь. Монстр. Сам себя ненавижу. Но если хочешь… – он вздохнул, – я сейчас же кину себя в море. Без лишних слов. Всё равно живу, как мертвец. Словно камень.