Алина Смирнова – Дитя войны (страница 3)

Жена не ответила. Только чуть отвела взгляд. Он слишком зол, а она – слишком уставшая. Спорить было бы пустой тратой сил.

Она понимала: теперь ей нужно быть не только женой. Ей придётся стать плечом и защитой для своей девочки. А это сейчас – главное.

Отец ушёл в спальню, пробурчав что-то себе под нос. Уже тише, но в голосе слышалась тревога, которую он никак не мог прогнать. Что-то неладно в этом доме, и он это чувствовал нутром. Только не знал – насколько.

Елизавета лежала в комнате, свернувшись калачиком, прижимая лицо к подушке. Внутри – пусто, а в груди больно так, словно всё сердце перевернули. Мысли сбивались в одно: «что теперь?»

Слёзы не прекращались. Каждая – как капля соли на свежую рану. Она начинала понимать, что случилось нечто страшное. Страшнее, чем просто испуг. Это не стирается. Не исчезает. Ни с рассветом, ни с годами.

А Павел? Как теперь смотреть ему в глаза? Что сказать? Сможет ли он… принять это? Или она будет всю жизнь прятаться за улыбкой, жить, будто ничего не было?

Может, уйти? Исчезнуть? В море… в его холодную темноту… Оно не спрашивает, не осуждает. Просто берёт в объятия.

Она закрыла глаза и представила его. Тёмное, бескрайнее. Спокойное. Там – тишина. Здесь – невыносимо.

Слёзы снова побежали по щекам. Образы сменялись в голове: мать, отец, Павел, боль, страх, пустота. Утро наступило тихо, но ясности не принесло.

Павел пришёл рано, как и обещал. Солнце только-только пробивалось сквозь листву, освещая дорогу к дому. Он был радостен, в груди – волнение, но светлое. Ему не терпелось увидеть её. Всё внутри было готово – он собирался свататься.

В доме было как-то… не так. Тихо. Слишком.

– Здравствуйте, – вошёл он, чуть смущённый.

Мать Лизаветы вышла ему навстречу с мягкой улыбкой. Но глаза у неё… тревожные.

– Здравствуй, Павел. Она ещё спит. Подожди в зале.

Он кивнул, остался стоять у порога. Всё равно сердце радостно стучало: «ещё чуть-чуть».

И тут дверь приоткрылась, и на пороге появилась она.

Лизавета была в простом платье. Лицо бледное, глаза красные, словно ночь прорыдала.

– Здравствуй, – прошептала она. – Прости… я не выспалась.

Павел шагнул к ней, осторожно взял за руку, словно боялся спугнуть.

– Тебе не за что извиняться. Я рад, что ты вышла к нам, – сказал Павел мягко, глядя на неё с тревогой. – Ты… хорошо себя чувствуешь?

Он не знал, что произошло. Но чувствовал – что-то не так. И в этот момент внутри у него что-то дрогнуло. Впервые.

Елизавета замолчала. Её взгляд был тяжёлым, ускользающим – она не могла поднять глаза на него. В голове всё ещё звучало эхо той ночи, каждый жест Михаила, каждый шёпот, каждый крик молчания, который теперь стал частью её. Она любила Павла – да. Но внутри что-то надломилось. Безвозвратно.

– Всё хорошо, Паша, – она всё-таки улыбнулась, но эта улыбка была чужой, натянутой, как маска. – Просто немного устала.

В этот момент в комнату вошёл её отец. Как всегда, собранный, строгий, с прямой осанкой и внимательным, проницательным взглядом. Но в глазах его читалось беспокойство.

– Здравствуй, Павел, – сказал он, протягивая руку. – Рад тебя видеть.

– Здравствуйте, – отозвался Павел, чуть напрягшись под тяжёлым отцовским взглядом, но сдерживая вежливость.

Мужчины сели в кресла, а Елизавета осталась стоять рядом с отцом. Её руки сжались, будто вцепились в саму себя. Она молчала. Снаружи – спокойствие, внутри – ураган. Она чувствовала, как каждое слово, каждый взгляд, даже молчание рвут её на части.

Отец посмотрел на Павла, слегка прищурился, вздохнул.

– Я знаю, что ты и Лизонька… – он бросил быстрый взгляд на дочь. – Что вы любите друг друга. И я даю согласие на ваше венчание. На вашу свадьбу.

Тишина ударила по комнате.

Павел выдохнул. На лице – облегчение, почти счастье. Он посмотрел на Лизу. С любовью. С доверием. С верой.

А она стояла, будто воск, готовый растаять под его взглядом.

Внутри неё закричал голос: "Нет! Не сейчас. Не так. Я не та, кого он видит. Я уже не та." Но губы молчали. Сердце било в горле. Тело не слушалось.

Улыбнись, говорила она себе. Скажи что-нибудь.

Скажи «да» – и никто ничего не узнает.

Скажи «нет» – и всё рухнет.

– Да, – произнесла она. Голос был тихим, хрупким. В нём не было ни уверенности, ни надежды. – Я готова.

Но даже для неё самой эти слова прозвучали странно, словно не из её уст. Всё тело подчинялось, а в душе зияла дыра.

Отец перевёл взгляд на Павла:

– Павел, а ты готов? Через месяц, скажем… устроит?

– Конечно, готов. Для меня нет ничего важнее, чем быть рядом с Лизой. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Елизавета молчала. Слова сливались в гул, будто говорили не с ней. Мысли в голове были как пчёлы в улье – беспокойные, жужжащие, бьющиеся в стены.

Отец кивнул, встал и протянул Павлу руку:

– Тогда через месяц. Если всё пойдёт, как договорились – свадьба состоится.

Павел крепко пожал его руку. В его глазах горела решимость и простое мужское счастье. А Елизавета стояла в тени этого момента. Сломанная. Отстранённая. Чужая самой себе.

Она посмотрела на него. Коротко. В её взгляде дрожало что-то испуганное, уязвимое, что она сама не могла назвать.

«Сказать сейчас? Или молчать до конца?»

Она опустила голову, сжала руки и едва слышно прошептала себе:

– Что мне делать?..

С каждым днём становилось только хуже. Тошнота, бессонные ночи, тревожное оцепенение. Она почти ничего не ела. Вода – казалась горькой. Под глазами залегли тени, лицо побледнело, в зеркале отражалась невеста, которую она не узнавала.

Отец всё чаще смотрел на неё с тревогой. Он не понимал: где та, кто ещё недавно с робкой улыбкой принимала предложение руки и сердца?

Однажды утром она сидела у окна, укутанная в плед, с пустым взглядом, уставленным на сад.

Отец подошёл, присел рядом. Осторожно положил руку на плечо.

– Лизонька… – его голос был мягким, но в нём вибрировала тревога. – Что с тобой, душа моя? Ты будто не ты…