Алина Смирнова – Дитя войны (страница 2)

– Пашенька… надо сначала спросить у батюшки, – её голос был мягким, чуть дрогнувшим, с ноткой беспокойства. Но в нём звучала нежность: настоящая, неиграющая.

Павел, не замечая её смущения, наклонился ближе, и его голос стал чуть настойчивее, но не терял той чистоты, которая в нём всегда была.

– Я завтра спозаранку приду свататься. Вот честно. Не терпится.

– Давай, – улыбнулась Елизавета, и в этой улыбке было столько тепла, что, казалось, даже костёр вспыхнул сильнее.

Михаил сидел чуть в стороне, словно зритель спектакля, в котором он почему-то не получил роль. Его пальцы незаметно сжались в кулаки. Напряжение внутри стало почти физическим. Он видел, как она смотрит на Павла. Как её глаза сияют. Как сердце, словно предатель, отдаёт себя не ему, а… этому простому, светловолосому, «правильному» мальчику.

Он понимал: это не просто слова. Это не шутка у костра. Это – признание. Его поражение. И оно больно било по самолюбию.

Их разговоры, их мечты – всё это происходило как бы при нём, но будто через стекло. Он слышал, но не участвовал. Не нужен. В этом моменте места для него не было.

Вечер медленно клонился к ночи. Пляшущие тени от костра, ещё недавно весёлые и озорные, теперь тянулись по земле длинными полосами. Воздух нёс в себе тихую, липкую тишину. Приближалась ночь.

Павел встал, протянул руку Елизавете и сказал просто:

– Пойдём, я провожу тебя, Лизонька.

Она вложила ладонь в его ладонь, не раздумывая. И Михаил, оставаясь в темноте, понял: она ушла не просто с Павлом. Она ушла от него.

Они двинулись к дому, а их тени слились в одну, когда они шли по тропинке, огибавшей костёр.

Михаил не мог просто стоять в стороне, смотреть им вслед и молчать. Он не мог позволить себе стать тем, кто тихо уходит, забывая о своём праве быть рядом.

Он последовал за ними, стараясь оставаться незаметным, почти растворяясь в темноте. В груди у него бурлила злость, шаги были тяжёлыми, пропитаны скрытой решимостью. Он знал, что она уже сделала выбор, что она не принадлежала ему, – но эта мысль разъедала его изнутри.

Сердце сжималось от ревности, мучительной и болезненной. Он не мог понять, почему Елизавета, могла так легко отдать сердце нищему босяку. Ведь она заслуживает большего, лучшего.

Павел и Елизавета шли, слегка взявшись за руки. Для них весь мир будто наполнился счастьем. Они не подозревали, что Михаил шагает следом, и что его желание вернуть её внимание растёт с каждой секундой.

Влюблённые почти дошли до ворот имения Елизаветы и, не замечая этого, задержались у забора, не решаясь расстаться. Она боялась, что кто-то из соседей или отец увидят их в такой поздний час. В её сердце жил страх – страх сплетен, слухов, способных разрушить их счастье.

Павел, наконец, направился к своей деревне, но не уходил сразу, всё ещё оглядывался на любимую с надеждой. Он верил в их любовь сильнее всего на свете. Елизавета с лёгким вздохом развернулась к дому – и вдруг перед ней возник Михаил.

– Боже мой, ты напугал меня! – она отшатнулась, дыхание сбилось, и инстинктивно сделала шаг в сторону, пытаясь уйти от его взгляда, от его присутствия.

Но Михаил не дал ей уйти. Его рука схватила её за запястье, ладонь мгновенно закрыла её рот. В его глазах пылала ярость, а в действиях – решимость. Его сильные руки крепко сжали её, и, несмотря на все усилия, она не могла вырваться. Её тело казалось слишком слабым и хрупким перед его натиском.

Голубое платье порвалось – этот момент был не столько физической болью, сколько глубочайшим внутренним предательством. Слёзы давно иссякли, но сердце сжималось от страха и растерянности. Михаил продолжал причинять ей боль, его лицо искажалось злостью, но в глазах мелькали неуверенность и сомнение – словно он сам не хотел этого, но не мог остановиться. Каждый его жест становился всё более невыносимым, а страх окутывал её полностью. Несколько минут казались вечностью.

Михаил отпрянул от Елизаветы. Осознание содеянного, обрушилось на него, с ужасающей ясностью. Он дрожал, шептал что-то бессвязное, слёзы катились по его лицу, но слова звучали пусто. Елизавета их не слышала. Его извинения, раскаяние – всё это не доходило до неё, не пробивалось сквозь гул в голове и боль в теле.

Он рухнул на колени перед ней, прижимая ладони к лицу, словно хотел стереть с себя то, кем стал. Горечь и слёзы вырывались из него с отчаянием. Он снова и снова твердил «прости», но её сердце не отзывалось. Она уже не могла слышать – ни его голоса, ни его боли, ни его мольбы.

Елизавета закрыла лицо руками, дрожа от страха и унижения. Она боялась, что он может повторить это. Что чудовищная бездна в нём снова прорвётся наружу.

– Уйди… – прошептала она. Голос её был хрупким, почти беззвучным. Слёзы катились по её щекам, взгляд был потухшим, в нём осталась только одна просьба – исчезнуть. Навсегда.

Михаил услышал. Но стоял, покачиваясь, не в силах сделать шаг. Его глаза были полны боли, руки бессильно повисли. Он будто боролся с самим собой, застряв между виной и бессилием. Наконец, он отвернулся и, стиснув зубы, медленно ушёл, оставив её одну в глухой тьме.

Елизавета долго сидела в траве, мокрой от росы. Она не чувствовала ни холода, ни сырости – только пустоту, которая заполняла её изнутри. Она смотрела на своё разорванное платье, некогда любимое, и оно казалось ей таким же беспомощным, как и она сама.

Мысли метались в голове. Что делать? Как теперь жить? Она не могла вернуться домой сразу. Отец… он любил её, баловал, но был строг и суров. Он не поймёт. Он осудит. А может, просто не поверит. Но я ведь не виновата… он меня снасильничал, я ничего не могла сделать… но всё равно боюсь отца.

Время растянулось, стало вязким и бессмысленным. В груди лежал тяжёлый ком, который невозможно было развеять ни слезами, ни словами.

Наконец, словно на автопилоте, она поднялась. Ноги были свинцовыми. Шаги – будто по воде. Ночь начала отступать, и первые лучи зари брезжили над горизонтом. Но Елизавета ничего не чувствовала – только пустоту. Каждый шаг был шагом в неизвестность, во тьму, от которой не было спасения.

Деревянные дома ещё спали, укрытые лёгким туманом, как старым ватным одеялом. Из-за горизонта робко выглядывало солнце – тусклое, бледное, будто и оно не решалось полностью проснуться. В воздухе стоял запах сырой травы и свежести – той особой, деревенской, которая бывает только в начале лета, когда роса ещё не испарилась, а земля дышит прохладой ночи.

Где-то вдали куковала кукушка. В ответ откликнулся одинокий петух – вяло, будто спросонья. Собака тявкнула, но быстро замолчала, устыдившись своей суетливости. Из печной трубы одного из домов лениво потянулся дым – кто-то уже топил печь, ставил чайник, или чугунок. Жизнь начиналась, но она – не для всех.

Елизавета шла босиком по влажной траве, платье висело лохмотьями, волосы прилипли к лицу. Мир вокруг казался ненастоящим – будто картонным. Деревья стояли в белёсой дымке, ветер лениво шевелил листву, а утренние звуки звучали неясно, как через вату.

Она остановилась у старого колодца, с которого ещё капала роса. Подняла ведро, но не чтобы набрать воду – просто чтобы сделать хоть что-то. Ручка скрипнула так пронзительно, что она вздрогнула.

Лиза вошла в дом.

В доме было тихо. Лишь одинокая свеча тускло мерцала на столе. Мать сидела, опустив руки, и сразу заметила что-то неуловимое в лице дочери – в глазах, в осанке, в тени, легшей на душу.

– Лизавета, – тихо сказала она, поднимаясь. – Что с тобой, милая? Ты… тебя кто-то обидел?..

Елизавета не ответила. Горло сжалось. Слёзы, которым не суждено было пролиться раньше, теперь хлынули с новой силой. Она бросилась к матери и крепко прижалась к ней, зарывшись лицом в её плечо. Её тело содрогалось в рыданиях.

Мать обняла её, не требуя слов. Она всё поняла. Или почти всё. Но и этого хватило, чтобы прижать дочь крепче, согреть дрожащие плечи, быть рядом, когда мир рушится.

– Лизонька… всё образуется. Всё будет хорошо, – шептала она, даже не зная, верит ли сама в эти слова. Но мать всегда должна верить. Даже тогда, когда никто больше не может.

Она отвела Елизавету в баню. Помогла снять порванное платье, которое теперь казалось чужим и грязным. Осторожно обмыла её влажное, покрытое ссадинами и синяками тело. Вода не могла смыть всего, что оставила эта ночь, но она хотя бы на время приносила облегчение. Хоть каплю покоя. Хоть иллюзию чистоты.

Когда девушка, наконец, переоделась и почувствовала себя чуть-чуть чище, мать уложила её в свежую, пахнущую солнцем постель. Занавески были плотно задернуты – пусть за окном хоть день, хоть ночь, главное, чтобы покой. Дом погрузился в тишину.

Отец вернулся под утро. В сапогах грязь, в глазах тревога. Дочку дома не увидел – лицо сразу потемнело.

– Где она? – спросил резко, уже разворачиваясь обратно к двери.

– Спит, – остановила его жена. – Вернулась. Всё хорошо.

– Спит? – он обернулся, голос его был хрипловатым, с напряжённой ноткой. – Ты её видела? Что с ней?

Она кивнула. Без лишних слов – он и так поймёт.

– Устала, – добавила тихо. – Много пережила.

Отец посмотрел на жену, потом на дверь в комнату дочери. Вздохнул. Но вдруг голос стал громче.

– Устала? Ты вообще понимаешь, как она себя ведёт?! Почему ты не смотришь за ней?! Это же наша дочь, а не игрушка!