Алина Рун – Ворон ворону глаз не выклюет. Том III (страница 4)

Вольт остался лежать на полу, а близнец Виктора прижался к поросшему мхом роялю. Лишь бы сработало. Прыгнув чуть выше, чем мог бы человек его роста, Виктор вскарабкался на второй ярус и затаился за дверью, ведущей в пустоту – часть здания превратилась в груду мусора.

Тень не заставила себя долго ждать. Едва Морт подобрался к балюстраде, он сразу заметил двойника. В колчане, перекинутом через плечо, осталось всего четыре стрелы, и он вытащил одну с такой скоростью, что дух захватывало. Стрела легла на тетиву, и – в последний миг Морт остановился. Всё-таки заметил подвох. Но уже было поздно: короткий разбег, и Виктор впечатался в Морта. Удар был такой силы, что мелкий айрхе полетел вниз, как набитая соломой кукла. Лук отшвырнуло в сторону, поломанные стрелы рассыпались по полу.

Всё затихло. Морт лежал на боку и не шевелился. Спуск был жёсткий, но конечности остались целыми – беззаконники могут выдержать больше, чем обычные люди. Этот гад очнётся… рано или поздно.

Двойник стоял рядом, неподвижный. Он поднял на Виктора пустой взгляд – и растаял, когда вольт попал в руки хозяина. Простой, но эффективный фокус. Неудивительно, что другие беззаконники часто пользовались подобным. Теперь можно заняться и стрелком. Похоже, этот Морт был старшим: чёрные пряди чередовались с седыми, кожа на носу огрубела от мелких рубцов – явные следы обморожения. От удара с половины лица содрало кожу.

– А могли ведь просто поговорить, – буркнул Виктор. После такого знакомства вряд ли ему добровольно расскажут про Дары. Значит, придётся выбивать информацию силой.

Виктор стянул с сюрко Морта пояс – длинную и тонкую полоску кожи. Самое то, чтобы связать руки. Едва он схватил айрхе за запястье, как тот вдруг открыл глаза: янтарные, с налитыми кровью белками. Злые и пугающие.

– Прошу вас, успокойтесь! – Виктор немного не успел схватить вторую руку Морта. Сволочь оказалась удивительно вёрткой: маленькие зубы вгрызлись в мясистое ребро ладони. Вместо того чтобы выдернуть руку, Виктор надавил со всей силой, ударив затылком Морта о пол.

Это сработало: челюсти разжались, но явно не от боли. Морт медленно облизал губы, измазанные кровью.

– И правда – не червь. Опарыш, – прохрипел он, а вместо янтаря в глазах вспыхнула лазурь.

Громовое карканье сотрясло стены. Сидящего на балюстраде грача охватила вспышка голубого пламени. Птица выгнулась, захрипела – и плоть начала расходиться по швам. С треском и хрустом кости становились всё больше, выворачивая суставы и разрывая кожу с клочками перьев. Огромные, изломанные крылья уже не умещались на балконе, а массивный кривоклювый череп, размером с кэб, едва удерживался на позвонках.

Это морок. Иллюзия, сон наяву. Но в тот момент, когда кровь Виктора оказалась в глотке ведуна, обычное видение стало для него смертельной опасностью.

Громада костей свалилась на пол. В тот же миг Виктор сорвался с места. Бежал так быстро, как только мог, и хриплый хохот Морта эхом следовал за ним. Чудовище тоже не отступало, нелепо извиваясь и загребая сочленениями крыльев. Оно шипело, клокотало, утробно рычало – и Виктор не собирался проверять, что случится, если тварь его нагонит.

Чудом не сломав ноги о торчащие всюду обломки, Виктор добрался до выхода. Перемахнул через разлом в стене и оказался на улице, но погоня на этом не кончилась – птица с трудом протиснулась в щель и вывалилась хаотичной кучей костей. Виктор бежал вниз по склону, петляя между памятниками, и вдруг – тишина. Ни одного звука позади. И только грач остался сидеть на арке мрачным стражем.

– Кто бы мог подумать: твоя очередная попытка очистить совесть с треском провалилась, – сказала Кэйшес с издёвкой. – Уж не угодно ли тебе, наконец, прекратить сии безрассудные забавы?

Виктор поморщился от боли в боку. Придётся обновить швы, и заодно наложить новые: глубокий укус на руке тоже сочился кровью. Ещё чуть-чуть, и Морт отгрыз бы кусок. Бешеная псина, а не человек, о таком брате он бы тоже помалкивал.

– Ты заставил меня изрядно встревожиться, – продолжила Кэйшес. Её пальцы обвили руку Виктора, и боль утихла. – Будто бы исчез под свинцовым колпаком – сколько я ни силилась, не могла тебя узреть. Неприятное ощущение, скажу тебе, и до странности знакомое. Та пернатая дрянь… Я, право, надеялась, что её давно пожрали. Но нет – она всё ещё здесь. Подрезать бы ей крылья, да только ты ныне слаб, чтобы противиться такому врагу. Вот уж дурная привычка – отвергать советы тех, кто желает тебе помочь!

– Наслушался уже за свою жизнь советов. Сам решу, как мне быть и что делать.

– Даже если тебе становится только хуже?

– Куда уж хуже, – и Виктор прижал раненую руку к груди.

Глава № 2. Лицом к лицу

– Доброе утро, мистер Четырнадцатый.

– Доброе утро, леди Доктор.

Хейд сел на шаткую табуретку. В такие моменты он чувствовал себя экспонатом на постаменте: спина ровная, пальцы сомкнуты в замок за головой, локти раздвинуты в стороны – ещё и двигаться нельзя. Надзиратель задрал выцветшую робу до самых подмышек. Пока он снимал бинты, кожу царапнули перчатки с мелкой металлической сеткой – из-за них каждый осмотр превращался в пытку. Ничего не поделать: Хейда считали Левиафаном и опасались его касаться, как чумного.

Стальные прутья делили кабинет на неравные половины. На стороне Хейда не было ничего, кроме стула, а вот там, за решёткой, открывалось окно в другой мир – мир стеклянных пузырьков с пожелтевшими этикетками, пугающе изогнутых щипцов и прочих инструментов, больше похожих на орудия пыток. В центре зала высился операционный стол, и хотелось верить, что его столешница потемнела от старости, а не пролитой крови. Может, и от Хейда там пара капель осталась, пока он немножко умирал от дыры в груди.

К решётке приблизилась высокая русоволосая женщина. По золотым ромбам на воротничке голубого халата сразу видно, что дамочка непростая – важная особа среди адептов Мудрой. Взгляд её был тяжёл и неподвижен, как у палача, что пришёл за без пяти минут мертвецом, или скорее как у Виктора, когда тот злился. Посыпались вопросы. Ничего нового: про швы, про самочувствие, про головные боли, мучившие Хейда после того, как он всю операцию пролежал под сонным газом.

– Жить буду? – с усмешкой спросил Хейд, желая растянуть беседу хоть на одну лишнюю минуту. От доктора пахло карболкой, и этот запах нравился ему куда больше, чем вонь нечистот в тюремной камере.

Открыв футляр с очками, женщина нацепила их на нос и присмотрелась к груди Хейда, где тянулась цепочка шрамов – ровно четыре рубца. Он не знал, зачем понадобились делать новые дыры, будто пулевой раны было недостаточно, но плевать – шрамом больше, шрамом меньше.

– До суда точно, – неизменно серьёзно ответила мисс Денмарк. Сама она не представлялась, но Хейду повезло услышать краем уха, как к ней обращался один из охранников. Обычно он недолюбливал всех, на кого приходилось смотреть, задрав голову, но эта суровая энлодка умудрилась его зацепить. Для неё «мистер Четырнадцатый» оставался обычным пациентом, без оглядки на чужеземную кровь и висящие ярмом преступления. Это подкупало. Особенно в месте, где каждый считал своим долгом напомнить, что плесень на потолке имеет больше прав, чем Хейд.

Все ответы и личные наблюдения мисс Денмарк записала в журнал, едва успевая макать ручку в чернильницу. Состояние пациента она охарактеризовала как «стабильное», несмотря на попытки Хейда симулировать обратное. Ох уж эта удивительная женщина и её разоблачающий любые уловки взгляд.

– Рад был повидаться, леди Доктор.

– До завтра, мистер Четырнадцатый.

Пора крысе возвращаться в клетку. Звякнула цепь – надзиратель дёргал её, как поводок, заставляя Хейда пошевеливаться. Нарочно так делал, паскуда. Обычные кандалы слишком большие для запястий айрхе, потому нацепили «детские», как шутили между собой охранники. Чёртовы куски металла впивались в кожу и раздирали её до крови. Путь от кабинета до изоляционных камер занимал ровно семь минут – вот и вся прогулка. Раньше не было и такой мелочи, пока Хейд не мог встать с койки.

Скрип ключа в замке, запирающего Хейда наедине с пустыми стенами – самый ненавистный звук из всех. Хотя так ли уж он одинок? У него есть компаньоны, целая сотня. От них остались нацарапанные послания, кривые надписи, рисунки. Кто-то писал числа, даты – считал дни до казни. Кто-то – имена, будто надеялся сохранить о себе хоть какую-то память. Ещё были глаза. Много глаз. Порой казалось, что это другие заключённые камеры номер четырнадцать смотрели из прошлого на своего собрата по несчастью. Хейд и сам оставил метку: выцарапал вокруг двух уже нарисованных глаз кошачью морду. Выражение у неё получилось такое же глупое, как у Первого.

Тюрьма – это скучно. Непрерывный цикл одинаковых событий. Хейд в шутку называл своё заключение «отпуском», но это скорее изощрённая пытка, чем отдых. Каждая минута бездействия ощущалась как наглый грабёж – будто кто-то вырывал её из и без того возмутительно короткой жизни.

Хейд вздохнул и полез на свой любимый насест. Прикрытый полусгнившей крышкой толчок – самое близкое место к щели под потолком, которую издевательски назвали окном. Иногда везло поймать лицом дуновение ветерка. Он приносил с собой не прохладу даже, а напоминание, что где-то там всё ещё существует привычный мир – с вечно пасмурным небом, не стихающим шумом улиц и землистым запахом после дождя. Так и проходили его дни. Некуда бежать. Не от кого прятаться. Ожидание и размышления – вот и все занятия.