Алина Лис – Магазинчик на улице Грез (страница 31)
Когда я прихожу в себя настолько, чтобы стоять без посторонней помощи и добираюсь до здания суда, часы на городской башне бьют два пополудни. Обеденный перерыв закончен, у дверей толпятся скучающие журналисты, которые оживляются при виде меня в компании монашки.
— Она!
— Кто она?
— Эта… аль Хазам?
— Разве она не должна быть в зале?
— Мои источники сообщили, что девка отказалась выступать, — самодовольно заявил один из журналистов — лощеный, хлыщеватого вида. — Похоже, ей все разъяснили про последствия.
От этих слов, а может от головной боли, темнеет в глазах. Я проталкиваюсь сквозь толпу к входу и утыкаюсь в охранника.
— Не положено, — цедит он, глядя на меня сверху вниз
— Но я свидетель!
— Вовремя приходить надо. Сказано “закрытое заседание”, значит закрытое!
Ну да, конечно. Там же судят не бесправную проститутку. Зачем уважаемым людям лишняя огласка?
Эх, будь я в лучшей форме, я бы тут устроила! Со злостью пинаю стену и очень зря. Даже от небольшого усилия в глазах темнеет. Хватаюсь за монашку, чтобы не потерять равновесие.
— Осторожнее, — ворчит она, подхватывая меня под руку. — Я обещала Хагену, что привезу тебя обратно живой.
Игнорируя журналистов, мы пробираемся в комнату ожидания для знатных леди и падаем на диван.
— Что мне делать, Катрин? Голова совершенно не соображает.
— Ничего, — монашка пожимает плечами. — Сама знаешь — там и без тебя справятся. Свидетелей хватает.
— Если бы от меня ничего не зависело, не было бы смысла меня оглушать и связывать… — массирую виски, пытаясь унять ноющую боль. — Ты же слышала этого щелкопера! Мне страшно за Наилю…
— С ней инквизитор и господин начальник полиции, есть кому защитить. А вот если с тобой что-то случится, Тайберг меня убьет, — она бросает короткий колючий взгляд в мою сторону. — Не знаю уж чем ты так зацепила нашего злодея, но он над тобой дрожит, как наседка, как цыпленком.
— Думаю, это родительское. Я близка по возрасту к его погибшей дочери… — осекаюсь, сосредоточившись на мысли о покойном некроманте.
Или уже не покойном? Готова поклясться, что час назад призрак был живее всех живых.
И… мне послышалось или Тайберг действительно мимоходом назвал Катрин “женушкой”?
— Так, сестра! Мне кажется, нам надо поговорить.
Монашка не меняется в лице.
— Боюсь, у меня нет для тебя ответов. Спрашивай учителя.
— Но…
— Мои клятвы не позволяют распускать язык. Так что давай помолчим.
Мы молчим, и стрелка на часовой башне делает круг за кругом. Боль в затылке постепенно утихает.
Я жду. Жду и надеюсь, что заседание затянется до завтра, но шансов мало. Тот, кто это подстроил, все хорошо просчитал. Если мерзавцам удалось запугать Наилю, все было напрасным…
***
— Какого демона я послушал тебя?! Надо было рассказать ей все с самого начала! — Джеймс с ненавистью покосился на сидящего в первом ряду адвоката. — Только попадись мне, мразь!
— Не стоило оставлять ее одну, — мрачно отозвался Фицбрук. — Сам знаешь как давят на свидетелей.
— "Не стоило оставлять" — взбеленился Джеймс. — Как ты себе это представляешь?! Наиля не преступница, чтобы ее везде сопровождал конвой! Если бы твоя леди Эгмонт появилась, как обещала…
— Она не моя, — Фицбрук еще больше помрачнел. — И никогда не станет моей, если свидетельница сейчас откажется от показаний.
Джеймс вылупился на друга.
— Что?!
Удар молотка прервал их разговор.
— Тишина, — судья бросил выразительный взгляд в дальний конец зала! — Суд идет.
Прокурор прокашлялся.
— Обвинение вызывает Наилю аль Хазам.
Джеймс стиснул спинку скамьи. Перед глазами все еще стояло лицо девушки в тот миг, когда она все поняла, а душу грызло ощущение ошибки.
Почему он согласился с предложением Роя? Почему решил, что наказание виновных важнее ее будущего?
Потому что всегда так делал. Работать в полиции — не цветочки нюхать. Они и так спасли девицу от борделя. Репутация фарадки все равно уже подмочена, огласка ничего не изменит. А если не посадить мерзавцев, то история будет повторяться снова и снова. Нельзя приготовить яичницу, не разбив яйца…
Но все эти в высшей степени разумные и резонные аргументы бледнели и меркли, стоило вспомнить отчаянное: "Это ведь неправда, господин?"
— Наиля аль Хазам, суд ждет!
Девушка поднялась и нерешительно шагнула к трибуне. В легком белом платье она выгядела еще моложе и беззащитнее.
“Откажется”, — понял Джеймс. И ощутил странную смесь удовлетворения и разочарования.
Она промолчит, и дело рассыпется. Слишком серьезные люди среди ответчиков. Будь на скамье подсудимых только работорговцы и владелица борделя, Каннингем не сомневался б в успехе. Но среди задержанных оказался даже племянник премьер-министра, а проклятый Фицбрук уперся, как баран, не соглашаясь прописать в протоколе, что “мальчик просто проходил мимо”.
Чтобы добиться осуждения, обвинению потребуются железные свидетельства.
Есть, конечно, еще показания Даяны. Но их не хватит. Слово бывшей публичной девки против слова уважаемых людей.
Кстати, а где Даяна?
Каннингем нахмурился. В то, что Адамсу удалось запугать Даяну Эгмонт, он не верил. Эта девица даже дракона не испугалась. И она сама настаивала, буквально требовала, чтобы ее вызвали свидетелем обвинения.
Наиля подняла руку, повторяя за прокурором слова клятвы. Дальше последовал стандартный набор вопросов: имя, происхождение, родственники…
— Вы по своей воле оказались на острове Отчаяния в ту ночь?
Девушка бросила беспомощный взгляд в сторону Каннингема, потом перевела на Адамса. Адвокат улыбнулся, сидевший рядом с мадам Глэдис полуорк мерзко оскалился. Джеймс отвернулся, с трудом сдерживая желание выругаться.
И чего он так завелся? Можно подумать, это первый раз на его памяти, когда преступник уходит от правосудия, благодаря связям и толстому кошельку?
Это все Фицбрук с его розовыми мечтами про справедливость. Развел, как сопливого мальчишку. Разбередил душу, заставил снова поверить, что в их силах изменить мир к лучшему.
Все, кого сегодня не удалось упечь на каторгу, будут мстить… Не лорду Фицбруку — у того происхождение, покровители. Никто не станет связываться с инквизицией. То ли дело провинциальный начальник полиции…
Плевать! В гробу он видал эту работу, на которой голодного мальчишку, укравшего булку, отправляют за решетку, а мрази, торгующие людьми живут припеваючи.
Джеймс снова повернулся, чтобы посмотреть на фарадку. Конечно она откажется. Скажет, что ничего не знает, не помнит.
Любая женщина отказалась бы на ее месте.
Наиля сглотнула.
— Нет, ваша милость. Меня привезли туда против воли, чтобы… чтобы продать…
Самодовольная гримаса сползла с лица Адамса. Он вскочил.
— Протестую, ваша честь!
— Основание?