Алина Клен – Фелисада (страница 10)
Он говорил о будущем сына так, как будто этот мир – прочный и нерушимый, каким он был всегда. И Фелисада верила ему, потому что в его спокойной уверенности была сила, способная заткнуть за пояс любую тревогу.
Как-то ночью она проснулась от толчка внутри. Не резкого, а мягкого, будто рыбка в воде чуть шевельнулась. Она замерла, прислушиваясь к новому ощущению. Потом тихо тронула Степана за плечо.
– Степа… Пошевельнулся.
Он мгновенно проснулся, будто и не спал. Повернулся, и в лунном свете его глаза были широко раскрыты.
– Правда? Где? – он осторожно, почти с благоговением, прикоснулся к её животу.
Они лежали молча, прижавшись друг к другу лбами, и ждали. И когда спустя несколько минут последовал новый, робкий толчок, Степан тихо ахнул, и его пальцы дрогнули.
– Сильный, – прошептал он с гордостью. – Будет работник.
– Или рукодельница, – улыбнулась она в темноте.
– Всё равно, – сказал он. – Лишь бы жил. И счастливый был.
Они заснули под утро, сплетясь руками, как корни одного дерева. А за стенами их дома стояла сибирская зима – суровая, но знакомая, и пока ещё ничто не предвещало бури.
Глава 14
Сходка
Последний день июля выдался на редкость душным. Воздух над Тихояром был густым и неподвижным, пахло пылью и горячей смолой, сочащейся из трещин в сосновых брёвнах домов.
В тот же день по селу пронёсся слух: вечером, после работы, у сельсовета сходка. Всем явиться обязательно.
К вечеру со стороны сельсовета загудел призывный, тревожный звон – били в подвешенный на столбе рельс.
Народ сходился медленно, нехотя. Алексеевы шли вместе, как и полагалось большой семьёй. Тимофей Степанович – впереди, ссутулившись, руки за спиной, Марфа Игнатьевна – чуть позади, с наморщенным, озабоченным лбом. Степан шёл рядом с отцом, чувствуя, как с каждой минутой в груди нарастает тяжёлый, холодный камень. Ванька не отставал от брата, но примолк – чуял, что взрослым сейчас не до веселья. Фелисаду, бывшую на сносях, уже вторую неделю оберегали от любого волнения и оставили дома с её матерью, Татьяной.
Мужики стояли кучками, курили, перебрасывались короткими, отрывистыми фразами. Бабы, собравшись отдельно, перешёптывались, кося взгляды на крыльцо.
Собрались все – мужики, бабы, даже старики с палками и подростки. Стояли тесной, настороженной массой. На крыльце, за столом, покрытым кумачом, сидел Игнат Клыков и незнакомец в форменной гимнастёрке, с кожаным портфелем – уполномоченный из района. Лицо у него было жёсткое, непроницаемое.
Когда народ собрался, Клыков, откашлявшись, поднял руку:
– Тихо, граждане! Слово предоставляется товарищу Зимину, уполномоченному райкома!
Человек в гимнастёрке встал. Голос у него был негромкий, но резкий, с металлическими нотками, и он резал душный воздух, как наточенный нож.
– Товарищи крестьяне! – начал он, окидывая толпу холодным, скользящим взглядом. – Враги народа, кулаки и подкулачники, саботируют хлебозаготовки, срывают планы советской власти! – без предисловий вбрасывал он в толпу страшные слова. – Живёте вы, как в потёмках. Одни – в достатке, на чужом горбу, а другие – в нищете и темноте. Село стоит на распутье. Один путь – это путь кулака, путь спекулянта и врага. Другой путь – это путь в светлое будущее, путь в колхоз! Вступление – добровольное, это ваш сознательный выбор. Но каждый, кто останется в стороне, тем самым причисляет себя к враждебным элементам! Пора покончить с этой кулацкой кабалой! Пора строить новую, светлую жизнь! А для этого каждому честному труженику – дорога в колхоз «Красный пахарь»!
В толпе зашевелились. Послышались негромкие, сдержанные возгласы.
– Какая такая кабала? Мы миром жили…
– Добровольно, говоришь? А коли не хочешь в энтот колхоз?
В толпе пронёсся гул. Из группы женщин выкрикнула Дарья, держа за руку испуганного малыша:
– А как же наша земля? Её еще предки мои пахали! Мы на ей сроду!
– Земля – отныне собственность всего народа! – отрезал уполномоченный. – В колхозе вы будете работать на себя, но коллективом! Инвентарь, лошади, коровы, в общем, весь скот и птица – всё будет общим для более рационального и ударного труда!
– Значит, мой конь – уже не мой? – раздался полный боли голос из толпы мужиков.
– Твой конь тоже станет общим! А ты получишь его во временное пользование, если понадобится, когда колхоз разрешит! – парировал оратор.
– А корову тоже в общую будем за титьки дергать? – крикнула ещё одна баба. – И детей с общего ушата кормить?
В толпе пробежался нервный, горький смешок, все загомонили.
Тут в разговор вступил Клыков, обращаясь к толпе с показным, натянутым воодушевлением:
– Слышите, односельчане? Нам открывают дорогу в новую жизнь! Нечего цепляться за старый, кулацкий уклад! Кто за колхоз – подходи, записывайся!
Народ зашумел – не радостно, а тревожно, зло.
– А как же те, кто не хочет в энтот колхоз? – снова упрямо спросил кто-то из задних рядов.
Уполномоченный холодно оглядел толпу.
– Не хотите идти в колхоз добровольно – пойдёте по статье. У советской власти хватит сил проучить саботажников. Всем ясно?
Наступила тягостная пауза. Никто не двигался к столу для записи. Люди стояли, опустив головы, сжимая кулаки. Воздух был наполнен немой яростью и нарастающим страхом.
Степан, стоявший с отцом, прошептал, почти не разжимая губ:
– Слышишь, батя? «Добровольно». А не запишешься – враг. Значит, наше – уже не наше.
Тимофей молчал. Он смотрел куда-то поверх голов и в его застывшем, суровом лице была видна вся глубина надвигающейся беды.
Уполномоченный, не меняя выражения лица, продолжал, словно не слыша:
– Колхоз – это ваше будущее. Ваша сила. А кто против колхоза – тот против советской власти. Тот – враг. И с врагами у нас разговор короткий.
Он сделал паузу, давая словам висеть в настороженной тишине. Потом его взгляд, как шило, упёрся в Тимофея.
– Вот, к примеру, хозяйство Алексеевых. Две лошади, две коровы, свиней не перечесть, птицы полон двор, маслобойка своя и земли пахотной – не объедешь! А у соседа – одна коза на весь двор. Справедливо это? Нет! Это – эксплуатация! Это – кулацкое засилье!
Тимофей Степанович, до этого стоявший, опустив голову, резко выпрямился. Лицо его налилось тёмной кровью.
– Я и мои деды-прадеды эту землю кровью и потом полили! – голос его прорвался громом, перекрывая гул толпы. – МеханизЬму свою я и сын мой на горбу выносили! Каждая копейка – трудовым потом добыта! А ты приходишь и говоришь – враг?!
– Твою «механизьму» трудовой народ и получит, – холодно, почти бесстрастно парировал Зимин. – А тебе, Алексеев, пора определиться. С нами ты или против нас.
И тут же, как по команде, Прохор Горшков, выставив вперёд острый подбородок, крикнул:
– Долой кулаков! Долой мироедов!
Его поддержали ещё несколько голосов – те, кто тоже надеялся урвать кусок от чужого добра.
– Записывайсь в колхоз, братцы! – уже увереннее кричал Прохор, обращаясь к толпе. – Земля – общая, инвентарь – общий! Все всем поровну!
Нашлись и те, кто, потупив взгляд, стал пробираться к крыльцу, чтобы записаться. В основном – беднота, не имевшая почти ничего, да те, кто панически боялся власти. Сходка раскололась. Возник гул, спор, кое-где мужики уже хватались за грудки. Клыков и уполномоченный наблюдали.
Алексеевы, не дожидаясь конца, молча, не глядя по сторонам, развернулись и пошли домой. За спинами неслось:
– Правильно! Довольно на бедняцкой шее сидеть!
– В колхоз! В колхоз!
Они шли, и каждый шаг отдавался в сердце тяжёлым предчувствием. Война была объявлена. Тихояр больше не был миром.
Дом встретил их гробовой тишиной. Фелисада сидела на лавке у раскрытого окна, бледная, с испуганными глазами. Татьяна, стоя рядом, сжимала её руку в своей. Они всё слышали – и гул толпы, и отдельные крики, долетавшие с площади.
– Батя? – тихо спросил Степан, глядя на потемневшее лицо отца.
Тимофей Степанович молча сгрёб со стола горсть деревянных ложек и с силой швырнул их на пол. Те глухо забарабанили, рассыпаясь.
– Всё, – хрипло выдохнул он. – Конец. Колхоз тут… «Красный пахарь»… Зажиточных назвали поимённо. Механизьму нашу помянули.
Фелисада, услышав это, резко встала. Лицо её исказилось не то от страха, не то от боли. Она сделала шаг, схватилась за стол, чтобы не упасть.
– Ой, мамочки… – простонала она, и её пальцы побелели, впиваясь в дерево. – Мама, кажись, началось…