Алина Дарьина – Фиолетовые облака Алматы (страница 2)

— Нужно больше места, — пробормотала она, поглядывая на старый платяной шкаф, на котором громоздились небоскребы из старых коробок. — Бабушка говорит, что я мусорю, а сама хранит хлам десятилетиями.

Она притащила стул, встала на цыпочки и дотянулась до верхушки коробочной пирамиды. Аккуратно начала снимать картонки вниз, чтоб не растрясти пыль. «И этим я дышу» –– думала Регина, аккуратно стирая мокрой тряпкой пыль. Внутри коробок лежали старые туфли, шляпки, винтажные кружева, театральные бинокли. «И эта женщина говорит мне что-то про ненормальную любовь к уходящей эпохе. А сама хранит в коробках середину двадцатого века. По-хорошему это надо бы все разобрать. Что-то можно и сейчас использовать, вот эти брошки, например. А ненужное продать через антикварные лавки. Но вряд ли бабушка на это согласится» –– бухтела про себя девушка, наводя порядок. Она снова залезла на стул и начала протирать поверхность шкафа, чтоб вернуть картонные этажи на их законное место. Но в самом конце, у стены ее рука наткнулась на еще одну коробку. Это была большая прямоугольная жестянка из-под импортного печенья, в таких обычно хранят пуговицы. Влажная тряпка открыла под слоем пыли пасторальный пейзаж с овечками и пастушками, тонко выписанными на железной крышке. Готический шрифт немецким языком сообщал, что когда-то тут хранили имбирные пряники.

— Посмотрим, что ты прячешь в этой красоте, Эльвира Андреевна, — прошептала Регина, аккуратно снимая крышку. Она еще не знала, что в этой жестянке, среди запаха старой бумаги и сухой лаванды, спрятана история, которая перевернет ее представление о собственной семье.

Глава 3.

Если бы дисциплину можно было перелить в человеческую форму, ею стала бы Эльвира Андреевна. Её детство прошло в просторных квартирах с высокими потолками, где на огромных окнах висели тяжелые бархатные портьеры, в кабинете отца стены украшали портреты вождей, а в книжных шкафах стояли папки в коленкоровых переплетах. Отец, фронтовик, коммунист и партийный работник старой закалки, не признавал слабостей. В их доме не было места капризам или неопределенности. «Жизнь — это не прогулка по парку, Эльвира, это график выполнения плана», — говорил он, постукивая карандашом по столу. И Эльвира выполнила этот план безукоризненно. Её биография напоминала ровные строчки в ведомости: золотая медаль, педагогический институт, красный диплом. Посте института сразу первая работа. Школа, где она прошла путь от учителя до завуча по учебной части, которого боялись все хулиганы, а затем и кресло директора одной из первых частных гимназий в стране. В 22 обязательное замужество. Её муж, Виктор, был человеком удивительной доброты и мягкости. Он прошел путь от студента до ведущего инженера на машиностроительном заводе имени Кирова, любил в выходной день прогуляться по горам и никогда не спорил с женой. В Алма-Ате их считали идеальной парой: строгая, величественная Эльвира и тихий, улыбчивый Виктор, который всегда нес её тяжелую сумку с тетрадями. Он был прекрасным человеком, безумно любившим жену и позволившей ей стать главной не только на работе, но и дома. Таких называют подкаблучниками, но Виктор был абсолютно счастлив в этой роли. Рождение дочери, её воспитание — всё шло по лекалам, утвержденным еще в отцовском кабинете. Эльвира верила: если репутация чиста, а в дневнике пятерки, то и жизнь удалась. Виктор был хорошим отцом, но еще более хорошим дедом: в нем было столько любви и нежности, что их хватило бы еще на пять жизней. И именно с дедушкой маленькая Регина обследовала и парки, и речки, и озера, и горы, и все окрестности Алматы. Именно дед Витя заложил в ее сердечко любовь к Родине.

Пять лет назад Виктора не стало. Он ушел тихо, как и жил, оставив после себя пустоту, которую не под силу было заполнить никаким графикам. Оказалось, что без его мягкого «Эличка, солнышко», железная броня Эльвиры стала тянуть её к земле. Она не умела горевать на людях, но ночами плакала в своей ставшей такой пустой и огромной квартире. Бродила по комнатам и вспоминала, как они с мужем и дочерью въехали сюда: помогли связи отца и трудовые перспективы мужа. Каждая вещь связана с Виктором: его любимое кресло, его торшер, который он как-то купил в комиссионке, его любимая кружка –– подарок маленькой Регины. Балкон, на котором он курил, пепельница все еще стояла на столике, ванная, где все еще висело его большое темно-синее полотенце. Скорбь требовала выхода, действия и Эльвира сосредоточилась на том, что поддавалось контролю лучше, чем люди — на комнатных растениях. Теперь её квартира напоминала ботанический сад. Огромные монстеры тянули резные листья к потолку, фиалки на подоконниках стояли ровными рядами, как первоклашки на линейке. Эльвира Андреевна знала график полива каждого ростка до секунды. Она разговаривала с ними — не ласково, а требовательно, проверяя влажность почвы тонкими пальцем. Растения слушались. Они были предсказуемы.

Глава 4

В то утро, когда Регина хлопнула дверью, Эльвира Андреевна долго стояла у окна, рассматривая свою любимую герань. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от раздражения. Эта внучка — хаос в чистом виде. Акварель, разбросанные вещи, разговоры о душе города. С дочкой таких проблем не было, та росла и жила согласно графику, заложенным еще ее дедом. Повторяла рисунок матери: медаль, институт, муж, дочь. Работа, карьера, квартира. Разве что замуж вышла чуть позже и дочь родила почти в тридцать. Эльвира подошла к зеркалу в прихожей и поправила воротничок халата. На мгновение ей показалось, что из глубины зеркала на неё смотрит не строгий завуч, а та молодая девушка из конца 60-х, которая когда-то — всего один раз в жизни — решилась нарушить план отца. Она резко отвернулась.

— Глупости, — пробормотала Эльвира. — Нужно полить фикусы.

Она направилась в сторону комнат, не подозревая, что в этот самый момент Регина, стоя на стуле в выделенной ей комнате, уже держит в руках ту самую жестянку, где похоронен единственный сбой в её идеальном графике жизни. Сильными пальцами с короткими ногтями Регина подцепила плотную крышку. Жестянка поддалась с сухим, протестующим скрежетом. Внутри не было старых квитанций, пуговиц, просроченных лекарств или порванных бус. Сверху лежали пожелтевшие газетные вырезки, много, целая стопка. Регина развернула одну из них. «Вечерняя Алма-Ата», выпуск конца шестидесятых. Заголовок бил наотмашь: «Чуждый элемент на улицах нашего города». В заметке едко высмеивали «городского сумасшедшего», который расхаживал по Фурманова в самодельном берете с перьями и расшитом кафтане, рисуя непонятные советскому человеку абракадабры.

— Подожди... — Регина нахмурилась, вчитываясь в мелкий шрифт. — Это же...

Она вытащила другую вырезку, потом еще одну. Перед ней разворачивалась хроника травли одного человека. Статьи о декадентстве, протоколы об исключении из художественных сообществ, обличение в деградации и ущербности его искусства, общественные порицания и, наконец, короткая заметка о госпитализации в психоневрологический диспансер «для коррекции социального поведения». Имя художника в текстах словно было подчеркнуто тонкой красной линией. Сергей Киргизов. Регина замерла. Она знала это имя! Любой, кто хоть раз заходил в алмаатинский художественный музей имени Кастеева, не мог пройти мимо его зала. Киргизова называют одним из первых советских сюрреалистов и продолжателем школы авангарда, но на самом деле его стиль и манеру живописи трудно загнать в одни рамки. Человек, который видел Алма-Ату как фантастический космос, населенный причудливыми существами, и который запечатлел город в ярких, вибрирующих мазках. Сегодня его работы — это национальное достояние, их продают на мировых аукционах за миллионы, а коллекционеры ведут за ними настоящую охоту. Регина не раз ходила в музей смотреть на его картины, все пыталась понять, как Киргизов умудрялся видеть в обычных улицах такие необычные сочетания форм и цветов, пыталась разгадать его талант. И теперь она держит в руках старые газеты, где гениального художника планомерно уничтожали.

Зачем бабушка хранила вырезки о нем? Регина не припоминала у нее тяги к искусству, тем более к современному. Регина зарылась глубже в коробку и нашла то, что заставило её затаить дыхание. Между газетными вырезками лежали небольшие наброски на случайных клочках бумаги, на оборотах театральных афиш. Тот же дерзкий, ни на что не похожий стиль. Но на этих рисунках была изображена молодая женщина. В строгом профиле, в гордо поднятом подбородке и тяжелом узле волос на затылке Регина с ужасом и восторгом узнала свою бабушку.

— Этого не может быть, — прошептала она.

На полях одного из набросков, сделанном на театральной программке, размашистым почерком было выведено: «Элька, ты — единственная вертикаль в этом расплавленном городе. Прошу, не позволяй превратить тебя в бетон». Регина держала в руках записку самого Киргизова и это не укладывалась у нее в голове. В коридоре послышались размеренные шаги. Эльвира Андреевна шла поливать диффенбахию. Регина судорожно попыталась прикрыть коробку, но листы рассыпались по полу. Дверь спальни приоткрылась.