Алина Брюс – Изгнанники Зеннона (страница 61)

Всё внутри меня напряглось.

– Помнишь, я тебе сказал, что мою маму отправили из Альвиона вернуть камни потому, что она лично знала того, кто их украл? – Кинн едва слышно вздохнул. – Этот человек… это была Мирия Бримстор, в замужестве Линд.

Я в негодовании вскочила.

– Нет! Это неправда! Моя мама бы никогда!..

И задохнулась, чувствуя, как на глазах выступили слезы.

Украденные камни, один из которых пробудил отец. Браслет, который помогал крепко спать, не слыша криков Теней. Что на самом деле я знаю о своих родителях?

– Прости, что не сказал об этом раньше. На самом деле… мне было стыдно.

Я сморгнула слезы.

– Тебе? Почему?

Щеки у Кинна покраснели еще больше.

– Когда родители оставили меня, мне было семь. Они сказали, что у них важная миссия, но… мне было сложно с этим смириться. И тогда я начал обвинять в произошедшем… твоих родителей. Твоя мама украла камни, а отец ими воспользовался, чтобы добиться славы, – так я считал. Ведь весь Зеннон восхвалял его. А моих родителей считали преступниками.

Кровь прилила и к моему лицу, а Кинн, заметив это, продолжил:

– Конечно, рассуждать так было глупо, но мне было семь, и некому было меня разубедить. Когда Утешитель привел меня в школу, я… ненавидел тебя.

Я вспомнила, с какой огненно-жгучей ненавистью посмотрел на меня Кинн в первый день нашего знакомства, и вдруг увидела себя его глазами: высокомерная, холодная, ведущая себя так, словно другие и не стоят моего внимания. Дочь матери-воровки и отца-обманщика. Неудивительно, что Кинн ко мне так отнесся.

– А потом?..

Мы встретились взглядами.

– А потом я понял, что был болваном. Тогда, в Музее истории Зеннона… Что бы ни сделали твои родители, ты была в этом не виновата. И еще я осознал, что быть Вирой Линд – значит нести огромное бремя. – Кинн усмехнулся, но глаза его остались серьезными. – Если бы я тогда только мог представить какое.

Сердце у меня затрепетало. Мне стало жарко и неловко. Кинн опустил глаза на камень-сердце в своей ладони.

– Вокруг этого камня слишком много загадок. Я уверен, что твои родители поступили так, как поступили, не без причины. У моего отца в Альвионе осталась двоюродная сестра; возможно, через нее мы узнаем что-то о моих родителях и во всём разберемся.

Я вздрогнула. Надо было сказать Кинну раньше.

– Твоя родители, Кинн… Утешитель сказал, что их задержали в Альвионе. И твоя мама… она скончалась в заключении, а отца бросили в какую-то особую тюрьму.

Он застыл.

– Что?..

– Утешитель считал, что твоего отца тоже нет в живых… Мне очень жаль.

Кинн очень долго смотрел на то, как танцуют искры в камне-сердце. А когда наконец заговорил, голос его звучал сдавленно:

– Когда родители только ушли и меня забрал к себе Утешитель, каждый вечер перед сном я мечтал о том, что проснусь – а родители вернулись и забирают меня обратно в наш дом, и мы снова живем как прежде. Постепенно мои мечты поменялись: я стал грезить тем, что покину Зеннон и заберу камень, а потом найду родителей. Почему-то я всегда был уверен, что рано или поздно мы снова будем вместе.

Кинн зажмурился и с силой сжал осколок камня-сердца. Я хотела положить руку ему на плечо, как он вдруг сказал, открыв покрасневшие глаза:

– Только я не понимаю… Если родители везли эрендин в Альвион, почему же их там арестовали? Из-за того, что у них не было камня? Но если эрендин всё это время был в тайнике, почему родители не сказали об этом?

В замешательстве я покачала головой.

Кинн помолчал, а потом проговорил:

– Нам надо всё выяснить, а пока будем соблюдать осторожность. Ты станешь снова хранительницей?

– Если настаиваешь.

– Мне почему-то кажется, что так будет правильно.

И Кинн с грустью улыбнулся.

Как только мы оказались на дороге между невысоких холмов, покрытых свежей зеленью, ветер принес с собой солоноватый запах и пронзительные вольные крики чаек, от которых сердце на миг замерло, и я поняла, что так пахнет и звучит море.

Мы решили идти пешком: коня пришлось оставить, мы взяли только еду из сумок и немного денежных камней, – такой конь слишком заметен, а мы выглядим как оборванцы. Любой поймет, что он не наш. Когда Кинн расседлал бедное животное, конь, почуяв свободу, коротко заржал и припустил по дороге к Зеннону. Кинн проводил его мрачным взглядом.

– Надеюсь, никакие звери его не задерут. На его долю и так много выпало.

Это навело меня на новую мысль.

– Как думаешь, что случилось с Волками? Каратели их отпустили?

Лицо Кинна стало еще мрачнее.

– Из разговоров я понял, что Утешитель предоставил Амри право решать, как поступить с Волками.

– И? – спросила я, чувствуя, что он не решается что-то сказать.

– И она решила забрать у них камни для щита.

На миг мне стало дурно. Кинн, заметив выражение моего лица, нахмурился.

– Они это заслужили… за всё, что сделали.

Я не стала спорить, но на сердце у меня возникло гнетущее чувство. Да, Волки были жестоки и ужасны, но поступок Амри был еще более жесток. Эта женщина, когда-то скорбевшая о своем муже, запросто убила пятерых людей, пусть и не своими руками, – только потому, что они что-то у нее украли. Тени наверняка такому порадовались.

Чтобы не думать об этом, я спросила:

– А сама Амри… Как считаешь, что с ней?

Кинн пожал плечами.

– У меня сложилось впечатление, что она бы и ползком отправилась вслед за Хейроном, если бы могла.

– А Утешитель и Каратели?

– Утешитель верил, что камень здесь. Он бы ни за что не упустил такой шанс. Но тут до сих пор никто не появился. Скорее всего, они все мертвы.

Подняв с земли узелок с едой, Кинн двинулся по Узорной дороге в сторону Альвиона. Я бросила прощальный взгляд на храм с блестящей в лучах солнца голубой крышей, словно отражающей небо, и поспешила следом.

Вскоре холмы расступились, открывая вид на долину реки Рассны и Альвион, раскинувшийся на ее берегах. Река, берущая начало в южных холмах, проходила через весь город, разделяя его на две неравные части, и впадала в Альвионскую бухту.

Ближе к городу по обе стороны дороги начали попадаться поселения, и, судя по всему, в них действительно жили.

– Как это они не боятся? – озвучил Кинн мой вопрос. Я только покачала головой.

Мы перекусили в тени придорожных деревьев. В поселениях наверняка можно было купить свежей горячей еды, но мы решили не рисковать – вид у нас обоих был не самый располагающий. Прежде чем двинуться дальше, Кинн поднял воротник куртки, а я поглубже натянула кепи.

Солнце давно перевалило за полдень, когда мы приблизились к Альвиону.

– Ты это видишь? – спросил Кинн, и я заметила странное колебание воздуха над северной частью города, словно там на дома сел огромный мыльный пузырь. Хотя в увиденном не было ничего страшного, сердце неприятно заколотилось.

Вскоре мы присоединились к очереди на вход в город. Всей кожей я чувствовала подозрительные взгляды, которые на нас бросали, особенно на разбитое лицо Кинна. Но, понаблюдав за нами и решив, что мы ничего не затеваем, люди потихоньку от нас отвернулись. Только один здоровяк, ехавший на телеге со своим взрослым сыном, продолжал на нас коситься.

Очередь продвигалась медленно, и Кинн, вытянув шею, попытался рассмотреть, из-за чего. И в это мгновение кто-то заорал:

– Держи его!

Мы с Кинном вздрогнули, и тут, расталкивая людей, к нам подскочил тот здоровяк, который бросал на нас недобрые взгляды, и, схватив Кинна, завопил на всю очередь:

– Я первый его заметил!

Кинн попытался вырваться, но альвионец был сильнее. Люди расступились перед ними, давая дорогу. Мужчина толкнул Кинна вперед: