Алина Брюс – Изгнанники Зеннона (страница 60)

И еще мне страшно. Потому что я не знаю, есть ли у Кинна ко мне какие-то чувства.

Да, он помогал мне и оберегал меня, но, вполне возможно, он делал это потому, что его гложет чувство вины, ведь он сам об этом сказал. Он считает, что из-за него моя жизнь пошла под откос.

И я произнесла:

– Если бы не я, ты бы уже давно был в Альвионе.

Он собирался что-то ответить, но тут неподалеку послышалось конское ржание. Кинн мгновенно вскочил и помог мне встать. Мы двинулись в сторону храма, чтобы спрятаться там, но затем одновременно замерли: ржание раздалось снова, теперь ближе, – но не со стороны дороги, а из леса.

Мы с Кинном переглянулись, и он заметил:

– Думаешь, кто-то решил прогуляться на коне по лесу?

Я недоуменно покачала головой, а потом меня осенило:

– Это, наверное, конь Хейрона! Ведь Хейрон нас как-то опередил. Наверно, он где-то оставил коня, чтобы не выдал его своим ржанием. А тот, видимо, сорвался с привязи.

На всякий случай мы спрятались за углом храма и подождали, пока черный, как беззвездная ночь, конь не вышел из леса. Вид у животного был понурый и недовольный: Хейрон беднягу не расседлал – возможно, на случай погони.

Осторожно ступая, мы приблизились к коню, который начал пощипывать сочную траву на опушке. Он повел ушами, едва глянул на нас и, фыркнув, вернулся к еде. На черной шерсти ничего заметно не было, но на сбруе тут и там виднелись капли крови.

Мы немного постояли рядом, а потом Кинн заговорил с конем миролюбивым тоном и, подойдя ближе, протянул руку. Тот поднял голову, потянул ноздрями запах и позволил погладить себя по холке. Продолжая говорить с конем, Кинн подошел к чересседельной сумке и, открыв ее, стал что-то доставать.

Когда он обернулся ко мне, в руках у него были хлеб, сыр, вяленое мясо и фляжка. При виде еды мой желудок заурчал, и я покраснела. Кинн отдал мне продукты, оставив себе фляжку:

– Пойду поищу какой-нибудь ручей. Заодно умоюсь. А ты пока поешь.

Немного утолив голод, я посмотрела на коня, продолжавшего мирно пастись на опушке, и мое сердце кольнуло. Знает ли он, что его хозяин погиб и больше никогда его не оседлает?

Я вспомнила Огаста Бернела, высокого и светловолосого, как его сын, и Нию Бернел с такими же голубыми глазами. Они ждут, что их сын со дня на день вернется. Но этот день никогда не наступит.

Вскоре Кинн возвратился с полной флягой, и я вполголоса спросила его, опасаясь, что моя просьба прозвучит слишком странно:

– Мы его похороним?

Вздрогнув, он бросил мимолетный взгляд в ту сторону, где лежала одежда Хейрона, и затем кивнул.

– Спасибо.

Я сходила к ручью умыться, а когда пришла обратно, Кинн уже рыл ямку возле западной стены храма. Я помогла ему, а потом дрожащими руками подняла с травы черную униформу Хейрона. Кинн собрал камни для щита и убрал мешочек себе в карман.

Хейрон едва не причинил мне зло, но теперь, когда его больше не было, я чувствовала к нему только жалость.

Мы похоронили то, что осталось от Хейрона, вместе с его мечом, когда солнце уже поднялось на небосклоне. Произнося слова поминальной молитвы, я вспомнила всех тех, кто ушел и больше никогда не вернется.

После этого мы с Кинном, не сговариваясь, поднялись в храм.

Изнутри стены Храма Серры-на-Перепутье были выложены такими же белыми плитами лассника, что и снаружи. От этого свет, который лился через широкие круглые окна, наполнял весь храм. Тишина здесь, казалось, пела – до того она была густой и звонкой.

В северной алтарной части высилась статуя Серры: голова чуть склонена, руки прижаты к сердцу. Мы с Кинном преклонили пред ней колени. Мы дошли так далеко и до сих пор живы – Серра нас сохранила.

Слова благодарственной молитвы гулко отдавались в стенах храма, и казалось, что молятся больше чем два человека. Закончив, мы помолчали и собрались уходить. Я поклонилась Серре и бросила на нее последний взгляд, задержавшись на прижатых к сердцу руках.

И вспомнила об эрендине.

Я так привыкла к мешочку у сердца, что уже не обращала на него внимания. Подождав, пока Кинн выйдет из храма, я задержалась у дверей и вытащила мешочек из-за пазухи. Потом спустилась вслед за Кинном и протянула мешочек ему.

– Спасибо тебе за доверие.

Кинн поднял на меня глаза и чуть улыбнулся.

– Мне кажется, из тебя вышла отличная хранительница.

Взяв мешочек, он тут же застыл, словно что-то услышал. По том медленно распустил завязки и вытряхнул камень себе на ладонь. Мы оба тихо охнули.

Серый эрендин теперь был прозрачным, а внутри него плясали золотистые искорки.

– Что с ним случилось?

Кинн сжал камень в ладони и в растерянности замер.

– Я не вижу его силу… Просто чувствую, что он живой, что пробудился. Как это произошло? Он же не сам… Это ты его пробудила?

Он посмотрел на меня, и я поняла, что на миг перестала дышать. Выдохнув, я коснулась прозрачного камня. На ощупь он казался таким же, как и раньше.

– Я не знаю, как это произошло, Кинн. Но я знаю другое: это не эрендин.

Я взглянула в его удивленные глаза.

– Это камень-сердце.

– Камень-сердце? – Кинн переспросил с таким видом, словно я сказала, что мифические неморы на самом деле существуют.

Я вспомнила книжицу, которую так и оставила на тумбочке в поместье Псов. И, чувствуя странное головокружение, начала рассказывать про падение Альканзара. Кинн слушал, почти не перебивая, только задал несколько вопросов. А когда я закончила, сел на ступени лестницы и уставился на камень в своей ладони. Я села рядом.

– Родители мне ничего о камне-сердце не говорили…

– Может, сами не знали? Или не хотели говорить лишнего?

– Я бы ни за что не поверил, если бы не увидел этого сам.

Я думал, он просто странный…

Я вдруг вспомнила слова Утешителя Йенара: «Эрендин – не простой камень. А мне нравится то, что представляет вызов». Я пересказала эти слова Кинну, заодно передав рассказ Утешителя об эрендине – о том, как тщательно скрывалась правда о нем, и о том, что на самом деле он хранился в Музее истории Зеннона.

– Думаешь, Утешитель знал, что эрендин – в действительности камень-сердце?

– Похоже, что так.

Кинн задумчиво ощупал камень.

– Осколок… Думаешь, после того как камень-сердце погас, его разделили? На два осколка?

В моей голове было тесно от собственных вопросов, и я не знала, какой задать первым.

Почему правду о камне-сердце продолжают скрывать? Как осколки оказались в Альвионе, если изначально камень-сердце хранился в Энтане? Как отцу удалось пробудить свой осколок, если даже Первые с этим не справились? И, главное, как удалось пробудить осколок камня-сердца мне, дремере?

Внезапно в голову пришла совсем другая мысль:

– Это он защитил нас от Теней, Кинн!

Он в сомнении приподнял брови.

– Когда в щите есть эрендин, или камень-сердце, Тени не могут прорваться, так? Каким-то образом я пробудила камень, и Тени не тронули нас.

Если бы только узнать, как пробудил камень-сердце отец!

Я посмотрела на наполненный искрами камень в руке Кинна.

– Интересно, а тот, кто украл камни из Альвиона, знал, что это на самом деле осколки камня-сердца?

Он вдруг опустил голову и заметно покраснел.

– Кинн?.. В чем дело?

Не отрывая взгляда от камня-сердца, Кинн сказал:

– Я не хотел тебе говорить тогда, в сарае. И так навалилось столько всего…