Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 50)

Соловьев брал тем же, чем брал меня Кузьмин год назад, встречным уколом в руку на моей подготовке. Только год назад я не знал, что с этим делать и сыпался. Теперь знал.

Я перестроил рисунок. Перестал давать ему длинную подготовку, на которой он меня встречал.

Стал работать короче, без замаха, и главное, закрывал руку в каждом движении, не оставлять кисть открытой ни на мгновение. Второй обмен я построил так, пошел коротким батманом по его клинку, сбил его острие с моей кисти, на которую оно нацелено.

И в тот же темп, не давая ему вернуть линию, уколол в его открывшуюся при батмане руку. Мой батман выбил его защиту, укол прошел. Зажглась моя лампочка.

— Туше Громову. Один-один.

Зал чуть зашевелился, у соседних дорожек кто-то обернулся на наш бой.

Соловьев кивнул сам себе под маской, снова перестроился. Пошел в атаку первым, длинным выпадом в полную руку, в корпус, мощно, растягиваясь в стремительную тонкую дугу.

Я не стал принимать выпад защитой и не стал контратаковать, а поймал бы двойной укол. Я сделал то, что изучал в прошлом году: отступил на полтемпа, разорвал дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не достало корпус.

Дал выпаду провалиться в пустоту, и на возврате его руки, когда он закрывался обратно в стойку и кисть его шла назад открытой, уколол его в предплечье с закрытием. Провал атаки и встреча, мой коронный прием на рапире, перенесенный на шпагу, с обязательным закрытием от двойного. Чистая атака.

— Туше Громову. Два-один.

Соловьев опустил клинок на секунду и поправил маску. Я видел через сетку, что он внимательно рассматривал меня.

Тот Громов, к которому он привык по прошлогоднему протоколу, был максимум бронзовым призером с неуверенной шпагой. Сейчас я вел бой на равных, снимал его коронные уколы и брал своими.

Четвертый укол вышел самым долгим. Мы кружили по дорожке, обмениваясь финтами и батманами, клинки звенели в коротких касаниях.

Оба мы не раскрывались, ждали чужой ошибки. Это была чистая дуэль на терпение, кто первый потеряет дистанцию или раскроет линию.

Зрители у соседних дорожек уже стояли с раскрытыми ртами, смотрели наш бой, забыв про свои. Соловьев рискнул первым, сделал резкий бросок вперед, атака стрелой, всем телом, на укол в корпус.

Я не успевал отступить на такой скорости, и даже не пытался. Я встретил его контратакой с оппозицией.

Вытянул руку ему навстречу, в его атаку, уколом в корпус и одновременно гардой и сильной частью клинка отвел его острие в сторону от себя. Его клинок ушел мимо моего плеча, острие шпаги вошло ему в нагрудник. Одна лампочка и моя.

— Туше Громову. Три-один.

Зал отозвался негромкими хлопками с соседних дорожек, где собрались смотреть нашу схватку.

На пятом уколе Соловьев, ведя три-один не в свою пользу, пошел ва-банк. Он понимал, что проигрывает по очкам и рискнул.

Длинная атака с двумя финтами, сложная, многоступенчатая, прямо по учебнику ленинградской школы, красивая, как фраза из фехтовального учебника. Финт в плечо, финт в руку, перевод в бок.

Сразу три обманных движения, чтобы запутать мою защиту. Год назад такая комбинация меня бы и впрямь запутала.

Но я не ловил его финты защитой, не реагировал на обманы, держал клинок и дистанцию, ждал реального удара. Когда после двух финтов он пошел в настоящий перевод в бок, его рука была уже вытянута до предела, кисть открыта на излете комбинации

Тогда я уколол его в эту открытую кисть, в самом конце его красивой фразы, оборвав ее на последнем слоге. Закрылся гардой.

Его перевод не дошел. Вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Четыре-один. — Пауза. — Бой за Громовым. Пять… — судья поправился, глянув на счет, — четыре-один, бой окончен по уколам.

Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание частое.

Соловьев тоже сорвал маску, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Подошел и протянул руку.

— Я тебя видел в прошлом году в протоколе, ты бронзу взял с фехтованием в нижней трети, — сказал он. — Откуда у тебя за год такая шпага? Это не как у пятиборцев. Ты как настоящий фехтовальщик.

— Много работал.

— Работал. — Соловьев усмехнулся, не поверив в простой ответ, как и многие другие до него. — За год с нижней трети до такого уровня не наработаешь. Ну да ладно. — Он мотнул головой. — В финале, если выйдем оба, посмотрим еще раз.

Группу я выиграл начисто, пять побед из пяти, лучший результат в группе. По числу нанесенных уколов один из лучших на всем первенстве. Из нижней трети, где я болтался год назад, я вылетел наверх.

В финальную часть, на выбывание, я попал одним из самых лучших. Первый бой сетки взял уверенно, с незнакомым ростовчанином пять-два.

Во втором одолел москвича из «Динамо», пять-три, эта схватка получилась тяжелее, но я ее взял. И в полуфинальной части сетки мне выпал Голубев.

Тот самый Голубев, горьковский, местный боец, шпажист, год назад взявший серебро. На своих трибунах, при поддержке своих зрителей.

Мы встали на дорожку и зал загудел, болея за него.

— На дорожке готовы? Бой начали.

Голубев знал меня по зональным соревнованиям и по прошлогоднему турниру. Знал мой провал атаки и контратаку в темп.

Он готовился к этому. К моей нынешней форме, выросшей за год, он готов не был, как и все, он не думал, что я так неприятно изменюсь.

Бой пошел жаркий, на равных, укол в укол. Голубев настоящий шпажист, это тебе не Соловьев.

Он был посильнее, тем более это дома, при поддержке зала, поэтому бился злее. Он взял первый укол длинной атакой в руку, поймав меня на сближении.

Я ответил вторым намерением, открыл линию, вызвал его атаку и снял на контртемпе с закрытием. Один-один.

Он взял второй на размене, рискнув на двойной укол, который ему был выгоден как догоняющему. Я выровнял провалом и встречей. Два-два.

Зал кипел. Горьковские трибуны гудели за Голубева, свистели и улюлюкали.

На третьем уколе мой соперник пошел в свою лучшую атаку, стрелой, броском, как Соловьев, только быстрее и злее. Я встретил его контратакой с оппозицией, отведя клинок, но он в последний миг сменил линию.

Обвел мою оппозицию и достал меня в плечо, одновременно поймав мой укол в руку.

— Двойной туше. Громов и Голубев по уколу. Три-три.

На шпаге двойной идет обоим и это держало бой на краю провала. Тот кто возьмет следующие два укола, тот и пробьется в финал.

Четвертый укол. Голубев, наученный горьким опытом, не пошел больше в стрелу, я снимал ее контратакой.

Он выбрал терпеливое ожидание, начал играть клинком. Ждал моей атаки, чтобы взять на встречу, как Соловьев.

Мы кружили, прощупывали друг друга, зал затих в ожидании. Я не пошел на его терпение прямой атакой.

Сыграл его же оружием, открыл нарочно руку, приманкой, вызывая его укол на опережение, в котором он был мастер. Голубев клюнул на мою удочку, пошел в открытую кисть.

На его уколе, который я ждал и готовил, я убрал руку коротким движением кисти, выводя из-под его острия и в тот же темп уколол его в вытянувшуюся при атаке руку, закрывшись гардой. Его острие проткнуло пустоту там, где только что была моя кисть. Вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Четыре-три.

Зал ахнул и затих. Горьковские трибуны замолчали, их Голубев впервые за бой мог проиграть.

Пятый укол, решающий. Голубев понимал, что проигрывает.

Сделал то, что делают все в таком положении, пошел на риск, всем телом, последней атакой, броском стрелой в корпус. Ва-банк, в надежде что его спасут свои трибуны и родной зал.

Длинный, отчаянный выпад, обычно он спасал его против всех, кроме меня нынешнего.

Я не отступил и не принял его на защиту. Я встретил его в темп, контратакой с оппозицией, точно так, как встречал стрелу Соловьева, но теперь увереннее и четче.

Вытянул руку в его атаку, уколом в корпус, сильной частью клинка с гардой отвел его острие в сторону, мимо себя. Его клинок ушел за мое плечо, в воздух. Мое острие вошло ему в нагрудник, в самый центр.

Снова зажглась лампочка в мою пользу.

— Туше Громову. Пять-три. Бой окончен.

Я снял маску. Зал молчал секунду, не ожидавший, что приезжий неизвестный новичок возьмет их Голубева, потом отозвался хлопками, сдержанными, но честными. Бой был хорош, это все видели.

Голубев снял маску. Мокрый, тяжело дышащий и красный, с всклокоченными волосами. Подошел и подал руку.

— Год назад я обошел тебя в беге на семнадцать секунд, — сказал он. — На фехтовании ты мне тогда сотню очков отдал. Сейчас ты меня в фехтовании взял меня пять-три и это у меня дома, на глазах моих же болельщиков. — Он покачал головой, тяжело отдуваясь. — Это какой-то другой Громов приехал. Не тот, что в прошлом году.