Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 49)

За окном тянулась та же зимняя темнота, поля под снегом и огни станций — Никольск, Лунино и другие. Проводница разносила белье в синей обертке, Никитин расплатился за него из командировочных.

Крепкий чай из вагонного титана, с привкусом металла. Никитин достал из сумки домашнее, мать напекла ему в дорогу пирожков с капустой, он разделил на команду.

— Год назад ты ехал сюда первый раз, без меня, — сказал он негромко, когда младшие в команде уснули на верхних полках. — Вернулся с бронзой и с намерением отыграться. Этот год мы с тобой готовились. Теперь едешь со мной, подготовленный еще лучше. Едешь за золотом.

— Голубев и Терентьев тоже там будут?

— Будут. Я узнавал через оргкомитет, заявки поданы. Голубев как обычно дома, в Горьком, опять при своих болельщиках. Терентьев приедет из Москвы, он по-прежнему фаворит. — Никитин отпил чая. — Но год назад они тебя видели другим, с проваленным фехтованием. Таким, как сейчас, не видели. Это твой козырь, они не готовы к тому что у тебя так быстро выросли результаты. Ты приедешь другой.

— Шпага у них тоже за год наверняка выросла.

— Конечно. Голубев шпажист, он на ней всегда силен, у него свой прогресс. Терентьев тоже подтянулся. Не думай, что они стояли на месте, пока ты работал. Но у тебя рост по двум видам сразу, шпага и бег с финишем. Это два вида, в которых ты прибавил больше, чем они. Вот этим и возьмешь их, если сможешь. — Он помолчал. — Я тебе не гарантирую золото. Но гарантирую, что ты будешь биться за него на равных, а не за бронзу, как год назад. Остальное выясним уже там.

Прибыли в Горький утром. Тот же вокзал с башней и шпилем, северный мороз, крепче пензенского, с ветром с Волги.

Автобус оргкомитета отвез нас через весь город на Автозавод, в спорткомплекс «Торпедо». Знакомая гостиница при комплексе, столовая по талонам и мандатная комиссия в фойе.

На комиссии Никитин подал нашу папку. Дошли до меня, председатель глянул в журнал, потом на меня:

— Громов, Пензенская область. Прошлогодний бронзовый призер. — Он сделал пометку. — Стартовый номер семь.

Седьмой номер по высокому посеву, для тех, кого сеют вверху по прошлогоднему результату. Бронзового призера сеяли высоко.

Проверку оружия я прошел у того же стола с оружейным мастером. Подобрал шпагу из казенного фонда, теперь я знал, какую брать.

Перебрал четыре, выбрал по балансу, с центром тяжести ближе к гарде, проверил усилие нажимной головки и электроконтакт. Мастер поставил клеймо и закрепил за номером семь.

Голубева я увидел в фехтовальном зале вечером, на разминке. В зеленой форме «Локомотива», со шпагой, отрабатывал у дальней дорожки.

Он увидел меня через зал и кивнул. Я кивнул в ответ. Рядом с ним стоял Терентьев, в форме ЦСКА, светловолосый, уверенный, прошлогодний чемпион. Тоже посмотрел в мою сторону, как смотрят на знакомого соперника.

Никитин перед отбоем зашел в номер, проверил, все ли на месте к утру.

— Подъем в семь. Завтрак в полвосьмого. В девять в зал, разминка со Львом Борисовичем по шпаге. Открытие в десять, фехтование сразу после начала. — Он остановился в дверях. — Спи.

Он погасил свет и вышел. Я долго лежал в темноте прежде чем заснуть.

Глава 24

Клинки

Открытие первенства РСФСР среди юниоров прошло коротко и по протоколу.

Сорок шесть участников со всей России выстроились по командам на дорожках фехтовального зала «Торпедо», те же дорожки, на которых в прошлом году я принимал мою бронзу. Вынос флага, речи, гимн из репродукторов под потолком.

Я стоял в шеренге пензенской команды, под седьмым номером посева и оглядывал зал, который год назад стал для меня местом поражения.

Двенадцать дорожек вдоль стен, на каждой провод-катушка электрофиксатора, аппараты с красной и зеленой лампочками, судьи в белых рубашках с нарукавными повязками. Под потолком гудели лампы дневного света.

Запах разогретой канифоли с подошв, металла, пота, въевшегося в маски и нагрудники. Знакомый до мелочей запах любого фехтовального зала страны.

После открытия прошла жеребьевка. Сорок шесть участников разбили на восемь групп, круговой турнир внутри группы, схватки до пяти уколов, потом финальная часть на выбывание по числу побед.

Я попал в четвертую группу. Глянул список у стенда, у нас собралось пятеро соперников, из наиболее заметных соперников ленинградец Соловьев, шпажист из «Зенита», по слухам сильный, с довольно высоким рейтингом.

Голубев оказался в первой группе, все-таки он у себя дома, при своих трибунах. Терентьев в восьмой. С ними я мог пересечься только в финальной части, если пробьюсь дальше и выше.

Лев Борисович за полчаса до боев отвел меня в угол зала, на свободную дорожку, для разминки. Не для постановки приемов, они у меня уже стояли на автомате, долгая работа уже впитала их в мою кровь, а для разогрева кисти и руки, чтобы клинок лег как влитой.

— Запомни только одно на сегодня, — сказал он, проверяя соединение моего провода с катушкой. — Год назад ты тут фехтовал, обороняясь. Закрывался, выживал и считал двойные уколы. Сегодня ты не обороняешься. Сегодня ты ведешь. Шпага у тебя теперь оружие, а не костыль. Иди и бери их.

— За этим я и пришел.

— Только не торопись. Шпага любит терпеливых. Кто рвется, тот ловит укол в руку на подготовке. Ты это знаешь лучше многих. Иди.

Первый же бой группы свел меня с незнакомым свердловчанином, юниором, крепко державшим шпагу, но без выдумки и фантазии. Мы встали на дорожку, подключили катушки и надели маски.

Сетка перед глазами, привычный полумрак под маской, мир сузился до узкой полосы дорожки и фигуры напротив.

— На дорожке готовы? — спросил судья у аппарата. — Бой.

Свердловчанин пошел первым, прямой атакой с шагом, рапирной по духу, прямо в корпус. Год назад я бы встретил его рапирным провалом и поймал на возврате, рискуя двойным уколом в незакрытую руку.

Сейчас я встретил его иначе. На самом начале его выпада, пока он только тянул руку, я уколол его в вооруженную кисть, в ближайшую ко мне цель, и тут же закрыл свою линию гардой, оппозицией, отведя его клинок в сторону. Его острие ушло мимо, моя лампочка зажглась одна.

— Туше Громову. Один-ноль.

Свердловчанин удивился. Перестроился, пошел осторожнее, короткой атакой.

Я снял его снова, на этот раз батманом, коротким резким ударом по его клинку, выбив острие из линии и тут же переводом в открывшееся плечо. Провел чисто.

— Туше Громову. Два-ноль.

Так и пошло дальше. Свердловчанина я взял пять-один, отдав один укол на размене в середине, когда нарочно дал ему достать себя в руку, чтобы проверить его ответ.

Он ответил предсказуемо и остаток боя я добрал на этом знании противника. Он для меня уже не представлял тайны.

Лев Борисович у бровки кивнул без слов, одним движением головы.

Дальше в группе пошло легче и веселее. Шпага, год назад топившая меня, теперь играла в руке.

Я брал соперников по одному, разными приемами, не повторяясь, где уколом в руку на подготовке, а где провалом и встречей с закрытием. Иногда батманом с переводом или вторым намерением.

Открывал нарочно линию, вызывал чужую атаку на себя и брал ее на контртемп, закрываясь от двойного укола. Из четырех боев до встречи с ленинградцем я выиграл все, отдав суммарно только четыре укола.

И вот наконец против меня встал Соловьев. Ленинградец из «Зенита», шпажист, с высоким рейтингом.

Пятый бой в моей группе.

Он вышел на дорожку иначе, чем остальные. Без суеты и возни с разведкой.

Встал в низкую шпажную стойку, вытянул руку с клинком, гарду выставил вперед, прикрыл кисть колоколом. Острие смотрело мне в перчатку, в ближайшую цель.

Так стоят те, кого обучили шпажисты, а не пятиборцы-универсалы. Это была та же манера, что год назад я наблюдал у свердловского Кузьмина, которому я тогда проиграл. Только сейчас эта стойка лучше, чище и опаснее.

— На дорожке готовы? Бой.

Соловьев не пошел первым. Я тоже выжидал припоминая напутствие тренера о терпении.

Мы стояли на дистанции, клинки на весу, острие к острию, прощупывая друг друга мелкими движениями кисти. Это была игра клинком, разведка без сближения, как два дуэлянта у Дюма прощупывают друг друга первыми касаниями, прежде чем ринуться вперед. Кто первый раскроется, тот и проиграет темп.

Я сделал ложное движение острием вниз, кидая приглашение на открытую верхнюю линию. Соловьев не клюнул.

Опытный, не поддался на дешевую провокацию, остался в стойке.

Тогда я качнул дистанцию, сделал шаг вперед, затем полшага назад, проверяя его реакцию на сближение. Соловьев на мой шаг вперед тут же уколол в руку, коротко, на опережение.

Он держал острие на моей кисти и пытался уколоть, едва я вошел в зону. Я успел закрыться гардой, его укол ушел в мой колокол, лампочка не зажглась. Но я понял, что он ждет меня на сближении, у него хорошо поставлен укол в руку на входе.

Затем он все-таки взял первый укол. Я пошел в атаку с финтом, обозначил в плечо, чтобы вызвать его защиту и перевести вниз.

Соловьев не повелся на финт, не дернул защиту вверх. Вместо этого он на моем финте, пока моя рука была вытянута в обозначении, уколол меня в предплечье.

Точно и чисто, в момент, когда я раскрылся для перевода. Зажглась его лампочка.

— Туше Соловьеву. Ноль-один.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся. Я вернулся на исходную.