Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 51)

— Да нет, все тот же. Только я все это время тяжело работал над собой.

— За год так невозможно наработать. — усмехнулся Голубев. — Ну, посмотрим что ты там наработал в беге. Он у тебя тоже был слабый. Если он у тебя остался такой же, я тебя в беге сделаю, как в прошлом году, и по сумме очков мы еще поборемся. Если же нет… — Он не договорил. — Ладно, посмотрим.

Он отошел к своему горьковскому тренеру.

В финале фехтования, в последнем бою сетки, меня ждал Терентьев. Москвич, из ЦСКА, двукратный чемпион республики, фаворит, прошедший катком свою половину сетки, также, как я свою.

Это уже последний бой фехтовального дня, вершина горы так сказать. После него уже пойдут остальные четыре дисциплины.

Терентьев снял маску на своей дорожке, посмотрел через зал в мою сторону, спокойно, оценивающе, совсем без превосходства или хвастовства.

Год назад он порвал меня на мелкие лоскутки. Теперь же видел, как я надрал задницу Голубеву на глазах его собственных болельщиков.

Лев Борисович подошел, пока я вытирал шею полотенцем.

— Соловьева ты взял, Голубева тоже, — сказал он негромко, но без обычной сдержанности, с сияющими глазами. — Год назад на этих дорожках ты был в нижней трети. Сегодня ты в финале фехтования первенства РСФСР, против двукратного чемпиона. — Он замолчал. — Как ни закончится твой поединок с Терентьевым, ты уже доказал, что шпага у тебя далеко не слабое место. Иди и сделай его, если сможешь. А не возьмешь, то отдашь чемпиону немного, не сотню очков, как год назад. Давай, вперед, Громов.

Я надел маску. Пошел через зал к финальной дорожке.

Терентьев как раз надевал свою маску. Аппарат электрофиксатора мигнул, проверяя контакт. Судья встал между нами и поднял руку.

Шпага лежала в руке как влитая, та самая, что год назад была для меня как проклятие.

— На дорожке готовы? Бой!

Глава 25

Звон

— На дорожке готовы?

Я кивнул. Через зал, на финальной дорожке, на меня смотрел Терентьев. Он тоже кивнул.

— Бой.

Терентьев не пошел, как Голубев, броском, и не встал в глухую оборону, как Соловьев. Он повел бой иначе, спокойно, экономно, без единого лишнего движения.

Двукратный чемпион республики держался так, как и полагается победителю, которому не нужно ничего доказывать. Ровная стойка, клинок на весу, дистанция выверенная до сантиметра.

Он не суетился, не финтил впустую, не пробовал достать меня дешевыми приманками. Он просто стоял в идеальной дистанции и ждал, читая мои действия.

Первый укол он взял на чистой технике.

Я пошел в атаку, батманом по его клинку, чтобы выбить острие из линии и переводом в открывшийся сектор, чисто и вроде безупречно. Терентьев не стал ни закрываться, ни отступать.

Он сделал то, чего я не ждал от такой спокойной манеры. На моем батмане, в тот самый миг, когда мой клинок ударил по его и моя рука раскрывалась для перевода, он коротко убрал свое острие из-под моего батмана.

Увел клинок, не дав по нему ударить и в освободившийся темп уколол меня в предплечье. Мой батман ударил в пустоту. Его острие нашло мою руку.

— Туше Терентьеву. Ноль-один.

Зал отозвался хлопками, теперь зрители болели уже не за выбывшего Голубева, а за зрелище, за чистый укол мастера.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся, но я знал, что он видит то же, что и я. Терентьев фехтует не как Голубев или Соловьев.

Те старались взять меня одним приемом, встречным уколом в руку. Терентьев читал каждое мое действие и отвечал не заготовкой, а точным ответом на конкретное движение.

Он уже понял что во мне мало осталось прошлогоднего Громова, он посмотрел мои сегодняшние схватки и учел мои навыки в реальном времени.

Я вернулся на исходную. Перестроился. Понял, что батман против него не пройдет, он уводит клинок из-под удара.

Длинная подготовка тоже не годится, он ее читает. С Терентьевым надо действовать короче, без замаха, чтобы он не успел прочесть меня.

Второй обмен я построил коротко. Без батмана или финта, просто резкий короткий укол в его вооруженную руку, на опережение, с места, без подготовки.

Терентьев закрылся гардой, он держал кисть прикрытой колоколом, как настоящий шпажист. Мой укол ушел в его гарду, лампочка не зажглась.

Зато он на моем провалившемся уколе ответил снова, чисто в мое плечо.

Опять загорелась его лампочка.

— Туше Терентьеву. Ноль-два.

Я проигрывал двукратному чемпиону два укола подряд, оба он взял не заготовкой, а простым и быстрым ответом на мое конкретное действие.

Зал гудел. Горьковские трибуны почуяли, что приезжий, снявший их Голубева, сам теперь сыплется против москвича.

Лев Борисович с бровки не мог подсказывать что мне делать на дорожке, но я поймал его взгляд через сетку маски в коротком перерыве между уколами. Он смотрел спокойно.

И этот спокойный взгляд подсказал мне то, что он вбивал в меня весь прошлый год. Не торопись, не паникуй, шпага любит терпеливых, кто рвется, тот ловит укол.

Поэтому я не поспешил отыгрывать. Рвануться на ноль-два против чемпиона значит раскрыться и получить третий укол, потом четвертый и проиграть всухую.

Я сделал другое. Сбавил темп. Перестал атаковать вовсе.

На третий обмен я не пошел. Встал в дистанцию, держа клинок на весу и стал ждать, как это делал Терентьев. Перевел бой в его же игру.

Терпение, чтение противника и выжидание чужой ошибки. Раз он читает мои атаки, пусть теперь сам идет первым и раскроется.

Мы долго стояли. Зал затих, потом нетерпеливо зашумел, публика не любит, когда соперники долго не дерутся.

Судья кашлянул. Но я продолжал стоять, и Терентьев, ведущий два-ноль, тоже не торопился. Ему незачем было рисковать, он берег счет.

Так не могло долго длиться. По правилам, если бойцы не действуют, судья останавливает поединок и штрафует их за пассивность. Кто-то должен пойти первым.

Это сделал Терентьев, он вел, за пассивность судья записал бы предупреждение ему первому. Поэтому он решил добить меня, взять третий укол, пока инициатива у него.

Он пошел вперед коротким, экономным уколом в мою руку, своим же оружием, которым брал меня дважды.

И вот тут я его поймал.

Я ждал именно этого. Весь третий обмен стоял и ждал, когда он пойдет в мою руку.

Потому что дважды он брал меня встречным ответом на мою атаку, а сам в атаку еще не ходил. Его атаку я еще не видел.

Когда он наконец пошел коротким уколом в мою кисть, я убрал руку коротким движением, выводя ее из-под его острия, и в тот же момент уколол его в вытянувшуюся руку, закрывшись гардой от его клинка.

Его острие проткнуло пустоту. Мое нашло его предплечье.

Наконец зажглась моя лампочка.

— Туше Громову. Один-два.

Зал выдохнул и зашумел: приезжий отыграл укол у чемпиона.

Терентьев чуть качнул головой под маской. Мгновенно перестроился.

Он понял, что его коронный встречный укол я снял его же способом. Что я прочитал его манеру боя так же, как он разбирал мою.

Это перелом боя. Не в счете, тот все еще не в мою пользу.

Перелом в том, что я перестал быть для него читаемым. Я отыграл его темп, игру в терпение и теперь мы стояли в равной схватке на проницательность, ждали кто кого разберет точнее.

Четвертый обмен получился долгий. Мы оба не рвались вперед.

Прощупывали друг друга клинками, мелкими касаниями, острие к острию. Оба ждали чужой ошибки, знали, что первый раскрывшийся проиграет.

Зал гудел вокруг, у соседних дорожек, где уже закончились другие бои, зрители собрались смотреть наш финал. Весь зал следил за нашей дорожкой.

Звон клинков в коротких касаниях, тишина, снова звон. Дуэль двух фехтовальщиков, каждый из которых вроде бы прочитал другого.