Алим Тыналин – Громовка (страница 6)

Я вышел. Отказаться значит объясняться. Объясняться не хотелось, а река это вода, а значит это плавание.

Плавание одна из пяти дисциплин пятиборья, значит мне нужно идти. Так сказать, рабочий визит.

Шли по дороге через поле. Пыль садилась на босые ноги, теплая, мягкая, как мука.

Витька говорил без остановки, про рыбу, которую вчера поймал Сенька с того конца деревни, «во какая, ладони не хватает», про кино, которое привезут в субботу, «военное, опять, третий раз одно и то же», про мотоцикл Кольки Рябова, «масло жрет, папашка из района литрами тащит».

Сестры Климовы шли сзади, на расстоянии, и молчали. Надька, старшая, высокая, худая, с длинной косой, медного оттенка, перекинутой через плечо. Танька младшая, маленькая, круглолицая, с веснушками и взглядом, в котором больше наблюдательности, чем у иного следователя.

Дорога спустилась к пойме. Запахло водой, тиной, ивовой корой.

Хопер открылся из-за кустов, неширокий здесь, метров тридцать, с песчаным пляжем по нашему берегу и глинистым обрывом по противоположному. Течение заметное, ветки и листья плыли мимо, покачиваясь, со скоростью пешехода.

Вода темная, непрозрачная, с зеленоватым отливом, но у берега, на мелководье прозрачная, до дна, видны песчинки и мелкие ракушки. Ивы свешивались над водой, касались ветвями поверхности, в их тени плескалась мелочь, стайки верховки, серебристые, юркие. На песке многочисленные следы, босые ноги, копыта коровы, тракторный протектор, вся деревня ходила сюда, и каждый оставлял свою метку.

На обрыве трое мальчишек из соседнего села, незнакомые, загорелые до черноты, прыгали в воду по очереди, с криком, поджимая ноги. Брызги долетали до нашего берега.

Витька скинул рубаху, штаны, остался в черных семейных трусах и с разбегу влетел в воду, подняв фонтан. Сестры Климовы ушли за кусты, переодеваться. Я стянул рубашку, штаны и положил на траву.

Тело на солнце выглядело так, как я уже знал, ребра наперечет, ключицы торчат, живот впалый, руки и ноги тонкие, коленки самая широкая часть ног. Загар неровный, руки до локтей, шея и лицо темные, остальное белое, с голубоватым оттенком. Деревенский загар, загар мальчишки в рубахе.

Я вошел в воду. Прохладная, градусов восемнадцать-двадцать, но после жары показалась ледяной. Дно песчаное, плотное, ноги не проваливались. Шаг, другой, третий, вода по пояс. Еще шаг и по грудь. Течение подхватило, несильно, но ощутимо, потянуло левее.

Оттолкнулся от дна и поплыл. Не саженками, не по-собачьи, кролем. Руки вошли в воду по привычной траектории, которую мое сознание все еще помнило из прошлой жизни, правая вход у виска, захват, протяжка до бедра, пронос над водой.

Левая зеркально, со смещением в полцикла. Выдох в воду на каждый третий гребок, поворот головы, вдох, лицо обратно.

Ритм. Автоматический, впечатанный в мою память двадцатью годами тренировок в двадцатипятиметровых бассейнах с хлоркой и кафельными стенами.

Тело детское, слабое, сорок один килограмм, не сопротивлялось. Наоборот, легкое, узкое, без лишнего веса, оно скользило в воде с минимальным сопротивлением.

Мышцы не тянули, не хватало силы на мощный гребок, руки уставали быстро, но техника компенсировала все это. Каждое движение правильное.

Угол входа кисти, положение локтя, ротация корпуса, работа ног от бедра, не от колена. Экономичный, чистый кроль, какой не увидишь ни в одной деревне и ни в одном районном бассейне.

До противоположного берега тридцать метров. Я доплыл, развернулся у глинистого обрыва, пальцы скользнули по мокрой глине, пахнущей железом, и поплыл обратно.

Шестьдесят метров. Не дистанция, ерунда, но для первого раза в этом теле достаточно.

Не перегружать сердце, не рвать мышцы, не форсировать. Это я знал твердо, форсирование враг номер один.

Тело не машина, которую можно починить в гараже. Тело живая система, и если его сломать на старте, ремонт займет не недели, а месяцы.

Вышел на берег. Песок обжигал ступни. Лег на спину, закрыл глаза.

Солнце красным пятном стояло за веками. Дыхание раз, два, вдох, три, четыре, выдох.

Пульс частый, выше ста, но ровный, без перебоев. Через двадцать секунд стал реже.

Через сорок почти норма. Для этого тела, для этих легких, для сорока одного килограмма быстрое восстановление. Неожиданно быстрое.

Сердце здоровое, сосуды чистые, четырнадцать лет возраст, когда организм прощает все и восстанавливается за минуты.

Рядом плюхнулся Витька. Мокрый, тяжело дышащий, с прилипшим ко лбу песком. Сел, обхватил колени руками. Молчал, хотя это редкость для Витьки. Потом повернулся.

— Лех, — сказал он, и в голосе не было насмешки, только искреннее, круглоглазое удивление, — тебя кто так научил?

Я посмотрел на него. Курносый, веснушчатый, уши торчат, почти как мои, капля воды стекала по носу и висела на кончике. Потом на реку. Темная вода, блики солнца, ивы, противоположный берег с глинистым обрывом. Потом снова на Витьку.

— Сам, — сказал я.

Витька кивнул. Уважительно, без вопросов. Деревенская логика, если человек умеет что-то делать, значит, научился. Откуда дело десятое. Умеешь, значит молодец.

С обрыва на том берегу, с треском и грохотом, подъехал мотоцикл. ИЖ-49, синий, с хромированным бензобаком и треснувшим крылом.

Колька Рябов, шестнадцать лет, крепкий, широкоплечий, в тельняшке и кирзовых сапогах, которые он носил в любую жару, потому что если есть мотоцикл, значит надо носить сапоги. Заглушил двигатель, спустился к воде. За ним двое парнишек, мельче, помладше, свита.

Колька разделся на обрыве, демонстративно, не торопясь, чтобы видели. Крикнул что-то вниз, через реку, слова разнеслись над водой, отразились от ив:

— Громов, ты чего это, моряк? Откуда ты, деревенщина, руками махать научился?

Свита засмеялась. Не злобно, привычно, по обязанности.

Я не ответил. Лежал на песке, смотрел в белесое небо.

Колька прыгнул с обрыва, с криком, бомбочкой, подняв столб воды и грязи. Все смотрели на него.

Надька Климова, уже в купальнике, стояла у воды по щиколотку и смотрела тоже, но не восхищенно, а так, как смотрят на шумную собаку, ждут, пока набегается.

Колька вынырнул, фыркнул, поплыл к нашему берегу, саженками, размашисто, мощно, но коряво. Голова задрана, локти ходят рычагами, ноги молотят по воде.

Сила есть, техники ноль. Плывет быстрее меня, мышцы позволяют, но устанет тоже втрое быстрее. На четырехстах метрах я бы его обошел даже в этом теле. На восьмистах обогнал бы вдвойне.

Я перевернулся на живот, уткнулся лицом в предплечье. Песок пах рекой, камни приятно согревали кожу.

Триста метров туда-обратно. Пять раз в неделю, утром, до жары.

Через две недели увеличить до четырехсот. Через месяц до пятьсот.

Работать технику, поворот, старт с берега, дыхание. Найти ровный участок без течения для интервалов.

Пульс считать по сонной артерии, часов нет, но секунды можно отмерять счетом. Четыре удара в секунду при нагрузке это сто шестьдесят ударов в минуту. Снижать до ста за минуту отдыха. Если не снижается, перегруз, надо отступить.

Витька рядом ковырял палкой песок, строил что-то. Сестры Климовы плескались на мелководье.

Колька с компанией шумел у обрыва. Репродуктор в деревне начал бормотать вечернюю сводку, звук долетал сюда еле слышно, марш превратился в тонкий металлический писк.

Солнце медленно съезжало к лесополосе. Тени от ив вытянулись до середины реки.

Я лежал на горячем песке пензенского Хопра, в июле тысяча девятьсот семьдесят первого года, в теле четырнадцатилетнего пацана, который весил сорок один килограмм и ни разу в жизни не видел бассейна. А в голове, на автомате, уже составлялась таблица — дистанция, время, пульс, план на завтра.

Глава 4

«Советский спорт»

Сельская библиотека располагалась в левом крыле клуба, том самом перестроенном амбаре с неровными окнами. Отдельный вход, сбоку, три ступеньки вниз, пол библиотеки оказался ниже уровня земли, бывший амбарный подпол, углубленный и обшитый досками.

Дверь тяжелая, на пружине, обитая дерматином, из-под которого торчала серая вата. На двери табличка, рукописная, тушью на картонке: «Громовская сельская библиотека. Часы работы: пн. — пт. 10:00–17:00, сб. 10:00–14:00. Выходной воскресенье».

Я толкнул дверь и вошел.

Внутри прохладно. После уличной жары как в погреб спуститься.

Комната маленькая, метров двадцать, потолок низкий, беленый, с трещиной по диагонали. Окно одно, с матерчатой шторой в мелкий цветочек, на подоконнике герань в жестяной банке из-под консервов и стопка книг, перевязанная бечевкой.

Лампочка над столом выключена, хватает дневного света из окна, приглушенного, зеленоватого от листвы снаружи.

Три шкафа. Деревянные, самодельные, из некрашеных досок, без стекол, просто полки, открытые, пять рядов в каждом.

Книги стояли и лежали, стоячие плотно, корешок к корешку, лежачие сверху, поперек, где не влезали вертикально. Корешки пестрые, серые, коричневые, синие, изредка яркие, красные, зеленые, с золотым тиснением.

Первый шкаф художественная литература: Шолохов, Фадеев, Симонов, Полевой, «Молодая гвардия» в двух экземплярах, однотомник Пушкина, толстый, потертый до белизны по углам. Толстой, «Война и мир», четыре тома, третий и четвертый с порванными корешками, подклеенными газетной бумагой. Джек Лондон, Жюль Верн, Майн Рид, детские издания, затертые до картона, без обложек.