Алим Тыналин – Громовка (страница 5)

Бывший амбар, перестроенный, окна прорублены уже после, неровные, разной высоты. На афише что-то про кино по субботам, но буквы мелкие.

Магазин-сельпо через три дома от клуба. Железная дверь, зеленая, с навесным замком. На двери расписание, начертанное от руки на картонке: «вт., пт., вскр. 10:00–14:00». Под расписанием небрежно начертано карандашом: «При наличии товара».

За огородами раскинулись поля. Ровные, бескрайние, в этот час серо-зеленые от росы, с длинными полосами пара, где земля чернела и парила на солнце.

За полями лесополоса, ряд тополей, высаженных в линейку, за ними снова поля, и так до горизонта, плоского, ровного, как стол. На горизонте силуэт водонапорной башни, маленький, едва заметный. Соседняя деревня? Ферма?

Река Хопер в трех километрах. Дорога к ней начиналась за правлением и шла через поле, грунтовая, в двух глубоких колеях от тракторных колес.

Между колеями полоска травы, притоптанная и жесткая. Колеи сухие, с потрескавшейся глиной на дне, но по краям видно, что в дождь они превращаются в канавы. Стиральная доска, а не дорога.

Я стоял на крыльце и мотал на память, как на перфоленту. Водопровода нет, вместо этого колодец и рукомойник.

Канализации тоже нет, дощатая будка за огородом, я ее видел вчера, с вырезанным сердечком на двери и обрывком газеты на гвозде вместо бумаги. Электричество дает один провод от столба к избе, тонкий, алюминиевый, на фарфоровых изоляторах.

В доме две лампочки, одна в сенях, одна в горнице, обе без абажуров, обе сорокаваттные, тусклые, как свечи. Розетка одна, у двери, круглая, бакелитовая, в нее воткнута вилка радиоточки.

Телевизора нет. Телефона нет. Холодильника нет, вместо него погреб, вход со двора, крышка из толстых досок, обитых жестью.

Репродуктор на столбе молчал, еще рано. В семь заговорит. По улице прошла кошка, рыжая, худая, с порванным ухом. Посмотрела на меня, зевнула и пошла дальше, к помойной яме за чьим-то забором.

Из-за поворота вырулил трактор. МТЗ-50, «Беларусь», синий, с белой полосой на капоте, узкие передние колеса, широкие задние, выхлопная труба торчит вверх, как перископ.

Дизель работал ровно, с характерным тарахтением, тракторные колеса месили сухую глину, поднимая пыль. За трактором тянулся шлейф, рыжий, медленный, оседал на заборы и лопухи.

Тракторист, мужик лет сорока в кепке и майке-алкоголичке, загорелый до черноты, поравнялся с моим крыльцом и кивнул. Коротко, без улыбки, без слов.

Просто кивок, я тебя вижу, ты меня видишь, этого достаточно. Я кивнул в ответ. Трактор протарахтел дальше, к правлению, и свернул за угол.

Надо разобраться, кто здесь кто. Кто за что отвечает, кто с кем дружит, кто кого не терпит. Деревня такая же система, как спортивная федерация, только меньше и честнее, здесь все на виду.

Мать вернулась к обеду. Я услышал ее шаги от калитки, быстрые, мелкие, деловые. Сам я на правах больного сегодня заслужил выходной от работы в поле.

Скрип двери, стук о лавку в сенях, лязг рукомойника. Через минуту вошла в горницу, платок на плечах, лицо раскрасневшееся, блузка темная от пота на спине.

Нина Петровна Громова, тридцать шесть лет, бухгалтер колхоза «Заря». Вчера я смотрел на нее как на чужую женщину.

Сегодня уже спокойнее. Невысокая, жилистая, с прямой спиной и быстрыми руками.

Все ее движения точные и скупые, ничего лишнего, тарелку на стол поставила одним жестом, нарезала хлеб, три движения ножом, достала чугунок из печи ухватом, на весу, не поставив на шесток, а сразу на стол, на деревянную подставку.

Человек, который годами делает одно и то же и довел каждое действие до автоматизма. Как спортсмен. Только вместо барьеров чугунки, вместо секундомера рабочий день от пяти утра до девяти вечера.

На обед щи кислые, зеленые, с разваренной картошкой, с мясом и сметаной. Хотя как по мне, мяса маловато. Картошка вареная, в мундире, три штуки, рядом блюдце с постным маслом, в котором поблескивали кусочки лука.

Огурцы с грядки мелкие, колючие, пахнущие укропом. Хлеб. Молоко. То же, что вчера. И позавчера. И завтра будет так же.

Мать ела напротив, быстро и молча. Потом отодвинула миску, вытерла руки полотенцем и заговорила. Не со мной, как бы вообще, в пространство, привыкла, видимо, за три года вдовства, разговаривать одновременно с собой и с сыном.

Слушая ее, я старался выудить из памяти прежнего владельца того тела, кто тут кто в деревне.

Степаныч это Степан Никифорович Ковалев, бригадир полеводческой бригады. Пятьдесят два года, воевал, дошел до Кенигсберга, две медали и орден Красной Звезды.

Человек прямой, немногословный, непьющий, редкость для деревни. Решает вопросы коротко: «да», «нет», «завтра поговорим». Мать упомянула его без особого выражения, но в голосе проскользнуло что-то, похожее на уважение.

Степаныч тот, кто освобождает от работы и тот, кто на работу ставит. Ключевая фигура.

Председатель колхоза Рябов Михаил Петрович. В деревне с пятьдесят восьмого года, приехал из района, говорят по направлению, хотя есть слухи, что по блату.

Невысокий, полный, с громким голосом и привычкой хлопать собеседника по плечу. Умеет договариваться с районом, то технику выбьет, то фонды.

Умеет и надавить, в прошлом году выселил семью Кузнецовых из дома при конторе, формально за долги по трудодням, фактически дом понадобился под склад. Кузнецовы переехали к родне в соседнее село. Обсуждали два дня, потом забыли.

Его сын Колька Рябов, шестнадцать лет. Мать упомянула о нем коротко, с поджатыми губами: «Ходит на мотоцикле, людей пугает».

Мотоцикл подарок отца на день рождения. В деревне из двадцати трех дворов мотоцикл большое событие, почти как автомобиль. Остальные ходят пешком или на велосипедах.

Из разговора матери, перечислявшей соседей между делом, убирая со стола, я вспомнил их: тетя Паша через забор, Мосины через два дома, «Витька, ровесник твой, чего ты с ним не водишься толком», затем Климовы на том конце, у колодца, две дочери, старшей пятнадцать.

Фельдшер Анна Ивановна, живет при медпункте, комнате в здании правления, с отдельным входом, мне туда надо зайти завтра. Ветеринар приезжает из района раз в месяц. Учитель Зинаида Федоровна, ведет начальные классы, живет в деревне.

Остальные предметы мы проходим в школе за четыре километра, в соседнем селе Покровка, туда ходят пешком или на попутном тракторе.

Школа. Я перешел в девятый класс, выпускной. В сентябре снова четыре километра пешком туда и четыре обратно. Каждый день, в любую погоду.

Автобуса нет. Зимой по сугробам, в темноте, с керосиновым фонарем. Мать это не обсуждала, я вспомнил сам, просто факт, как погода.

Я слушал и складывал числа. Деревня замкнутый мир, двести человек, если считать со стариками и грудными младенцами.

Все знают все обо всех. Новость проходит от одного конца улицы до другого за полчаса.

Председатель олицетворяет власть, бригадир — порядок, бухгалтер — цифры. Мать как раз бухгалтер, то есть знает, кто сколько заработал, кто сколько должен, кто сколько выпил на рабочем месте. Это делает ее полезной и неудобной одновременно.

После обеда пришла соседка. Тетя Паша, Прасковья Тимофеевна, шестьдесяти лет, маленькая, круглая, в темном платке, в калошах на босу ногу, несмотря на жару. На лице раскинулась сеть морщин, глаза быстрые, цепкие, из тех, что запоминают детали лучше любой камеры.

Принесла банку варенья, смородиновое, литровая, с тряпочной крышкой на резинке. Поставила на стол, села без приглашения, здесь так принято, двери не запирают, стучат для приличия, а входят сразу.

Варенье конечно же, просто повод. Цель добыть информацию.

Тетя Паша прощупывала вчерашнее, мое падение на покосе. Спрашивала мать, но смотрела на меня, боковым зрением, не поворачивая головы.

Версии она уже собрала по деревне: перегрелся или «что-то с головой». Тетя Паша, судя по движению бровей и особенной интонации, склонялась ко второй.

— Может, к Анне Ивановне его сводить? — спросила она мать, не обращаясь ко мне. — Мало ли. Солнце солнцем, а у Митрохиных мальчонка тоже падал, а потом оказалось малокровие.

Мать отвечала коротко. Гормально, выспался, съел все, температуры нет. Тетя Паша покивала, допила чай, забрала пустую банку из-под прошлого варенья и ушла.

Информация получена, разведка завершена. Через час вся деревня узнает, что Лешка Громов вроде оклемался, но тетя Паша «не уверена».

Я поблагодарил за варенье, когда она уходила. Вежливо и спокойно. Тетя Паша посмотрела на меня чуть дольше, чем обычно, и вышла, шаркая калошами по половикам.

После обеда жара встала глухая, неподвижная. Тень от избы укоротилась до метровой полоски у завалинки.

Воздух дрожал над дорогой, над шиферными крышами, над жестяными ведрами у колодца. Куры забились под крыльцо и сидели там, раскрыв клювы. Даже кузнечики стрекотали тише, вполголоса, как будто экономили силы.

У калитки свистнули. Витька Мосин, щуплый, курносый, с выгоревшими до белизны волосами и ободранными коленками, стоял на дороге, сунув руки в карманы широких, не по размеру, штанов.

За ним виднелись еще двое, девчонки, сестры Климовы, Надька и Танька, пятнадцать и тринадцать, в одинаковых сарафанах, сшиты из одного отреза, видно по рисунку, с полотенцами через плечо.

— Лех, на Хопер? — Витька задал риторический вопрос. В деревне после обеда вся молодежь идет на реку, как в городе идут в кафе, это не обсуждается.