Алим Тыналин – Громовка (страница 4)

Гибкость отличная, детская, связки мягкие, эластичные. Мостик получился с первого раза, легко, спина прогнулась дугой, руки уперлись в доски, колени не хрустели. В тридцать семь лет я делал мостик с помощью физиотерапевта и с зубовным скрежетом. А тут как из пластилина.

Суставы. Сел на табуретку, начал проверять, правое колено согнул, разогнул, покрутил голенью. Щелчок, легкий, сухой, как палочкой по стакану.

Без боли. Левое то же самое, один щелчок на полном разгибании, безболезненный. Локти тоже чисто. Плечи, поднял правую руку, завел за спину, потянул вниз.

Хруст, но мягкий, суставная капсула просто разболтана, не разработана, тут нет травмы. Левое плечо аналогично.

Тазобедренные. Я сел в бабочку, колени почти до пола. Это в тридцать семь лет я мечтал о такой подвижности после трех операций.

Чтобы проверить голеностопы, я покрутил ступнями, потянул носок на себя, от себя. Нормально. Никаких спаек, никаких фиброзных ограничений, никаких последствий переломов, растяжений, разрывов.

Чистый сустав, неизношенный, с полным запасом хряща. Новый.

Легкие. Я встал, положил руки на ребра, пальцы утонули между костями, настолько тонкий жировой слой, и сделал глубокий вдох.

Грудная клетка расширилась, но неохотно, с натягом, как будто межреберные мышцы забыли, как это работать на полный объем. Выдох. Еще вдох, глубже.

На пике легкое покалывание справа, в нижних отделах. Не боль, но сигнал, что ребра слабые, дыхательная мускулатура не развита, жизненная емкость легких литра два с половиной, может, три.

Норма для взрослого пятиборца пять-шесть. Терпимо. Легкие растут до двадцати лет, есть время.

Теперь зрение. Подошел к окну. До репродуктора на столбе через дорогу метров тридцать.

Корпус вижу, раструб вижу, буквы на корпусе нет, расплываются, серое пятно. Перевел взгляд на забор, до него пять метров. Штакетины, трещины на дереве, шляпка гвоздя, все четко.

Дальше десяти метров контуры начинают плыть. Минус полтора минус два. Для фехтования терпимо, противник на расстоянии вытянутой руки.

А вот для стрельбы проблема. Для конкура тоже, нужно видеть барьер за пятнадцать-двадцать метров. Решаемо, но нужны очки, а потом, может, и контактные линзы, если сумею достать.

Я сел на кровать. Панцирная сетка прогнулась подо мной с тихим звоном. Матрас ватный, тонкий, продавленный посередине. Подушка перьевая, в ситцевой наволочке с васильками.

Под кроватью темно и пыльно. Нагнулся, заглянул. Старые кирзовые сапоги, стоптанные набок, с засохшей грязью на подошвах. Деревянный ящик без крышки, в нем журналы.

Вытянул один, «Работница», три номера за шестьдесят девятый год. «Крестьянка», один номер, без обложки. «Наука и жизнь», шестьдесят восьмой год, июль, с вырванными страницами. И в самом углу, за сапогами, лежала книга.

Потрепанная, с оторванным корешком, без задней обложки. Передняя синяя, выцветшая, с белым силуэтом бегущего человека и надписью: «Физическая культура. 7 класс». Издательство «Просвещение», Москва. Год затерт, не прочитать.

Я открыл на середине. Страницы пожелтевшие, с загнутыми углами, кое-где карандашные пометки, чужие, детские, корявые. Таблица на развороте: «Нормативы комплекса ГТО. Ступень II. Для юношей 14–15 лет».

Бег 60 метров на золотой значок: 9,2 секунды.

Бег 1000 метров 3 минуты 30 секунд.

Подтягивания 8 раз.

Прыжок в длину с места 190 сантиметров.

Метание гранаты 35 метров.

Плавание 50 метров без учета времени, зачет/незачет.

Лыжные гонки 3 километра 18 минут.

Стрельба из малокалиберной винтовки 34 очка из 50.

Я провел пальцем по колонкам. Бег на тысячу метров, три тридцать на золотой значок. Сейчас, в этом теле, я не пробегу тысячу метров вообще.

Упаду уже на шестистах метрах, может, раньше. Подтянуться нужно восемь раз.

Я поднял руки, посмотрел на них, бицепс не контурируется, предплечья плоские, запястья узкие. Одно подтягивание. Может, даже ноль. Прыжок на метр девяносто? С этими ногами метр сорок, от силы метр пятьдесят.

Разрыв по каждой строчке. Не проценты, а в разы. До золотого значка ГТО, второй ступени, для обычного школьника, не для спортсмена огромная пропасть.

А ГТО это даже не спорт. Это физкультура, минимальная база, уровень «нормальный здоровый подросток». До нормативов первого разряда по пятиборью, пропасть в квадрате. До мастера спорта расстояние, которое измеряется не метрами, а годами.

Закрыл учебник. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Провел ладонью по обложке, шершавая, ворсистая от старости бумага.

За окном темнело. Небо из белесого стало розовым, потом персиковым, длинные тени от изб вытянулись через дорогу.

От коровника шла мать, с ведром в правой руке, левой придерживая платок. Ведро тяжелое, полное, она несла его чуть отставив от ноги, наклонившись в противоположную сторону для равновесия.

За ней, не торопясь, шла корова, рыжая, костлявая, с выступающими маслами, и шла прямо в хлев, не дожидаясь, пока откроют дверь, сама толкнула мордой.

Я стоял у окна и смотрел.

Есть таблица. Есть цифры, мои нынешние и те, до которых нужно добраться. Есть расстояние. Конкретное, измеряемое, в секундах и килограммах и метрах.

Не абстрактное «стань лучше», не мотивационная ерунда с плакатов, не «поверь в мечту». Цифры. Колонка «сейчас» и колонка «нужно».

А с расстоянием я работать умею. Всю жизнь только этим и занимался, мерил зазоры между собой и целью, и сокращал. Миллиметр за миллиметром, секунда за секундой.

Не получалось дойти, но сокращать умел. Этого у меня не отнял никто, ни федерация, ни допинг-офицеры, ни чиновники с чужими фамилиями в моих документах.

Мать поднялась на крыльцо. Средняя ступенька скрипнула. Звякнуло ведро в сенях. Через секунду послышался лязг рукомойника.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Снова открыл книжку, на странице с нормативами. И впервые за этот длинный безумный день, начавшийся в казанском манеже и закончившийся в деревенской избе тысяча девятьсот семьдесят первого года, улыбнулся.

Глава 3

Громовка

Проснулся я от петуха. Не будильника, не вибрации телефона на тумбочке, а от крика петуха.

Хриплый, надсадный крик, как будто птице наступили на горло, и она от обиды решила разбудить всю область. Крик повторился, ближе, громче, и к нему подключился второй, из соседнего двора, потоньше.

Перекличка длилась минуты три. Потом стихла.

В избе сумрак. Через маленькие окна с ситцевыми занавесками свет едва пробивался, серый, предрассветный.

Часов не видно, ни на стене, ни на руке. По цвету неба за окном около пяти утра, может, полшестого.

Матери в доме нет. Кровать за перегородкой заправлена, подушка стоит пирамидкой, так заправляют кровати люди, которые встают затемно и не считают нужным тратить на это больше десяти секунд.

На столе кружка молока, накрытая блюдцем от мух. Краюха хлеба на деревянной доске, рядом нож.

Молоко холодное, вечернее, из погреба. Хлеб плотный, с грубой коркой, при разрезе крошится. Я съел все, выпил молоко, вымыл кружку под рукомойником, железный стержень при этом лязгнул в тишине, и вышел на крыльцо.

Утренний воздух ударил в лицо, свежий, влажный, с запахом росы и дыма. Кто-то уже топил печь, дым шел низко, стелился вдоль заборов, мешался с туманом. Туман лежал в низинах за огородами, белый, плотный, оттуда торчали верхушки подсолнухов и колья изгородей.

Я стоял на крыльце и смотрел по сторонам.

Громовка. Двадцать три избы вдоль единственной улицы.

Улица не имела названия, ни таблички, ни номеров на домах. Просто «улица», просто «деревня», просто Громовка.

Избы стояли по обе стороны, фасадами на дорогу, за каждой двор, за двором огород, за огородом поле. Промежутки между дворами заполнены зарослями лопуха и крапивы, а в одном месте стоял старый, покосившийся забор без двора, только фундамент из битого кирпича и крыша сарая, провалившаяся внутрь. Заброшенный дом, на окнах фанера вместо стекол.

С левого конца улицы темнел колодец. Бревенчатый сруб в четыре венца, ворот с ручкой из куска водопроводной трубы, цепь толстая, грузовая, натертая ладонями до тусклого блеска.

На верхнем венце две зарубки ножом и буквы «К + Н», вырезанные давно, потемневшие. Рядом лавка, вросшая ножками в землю, и столб, на котором прибит жестяной щит с надписью красной краской: «Берегите воду!» Краска облупилась, восклицательный знак наполовину пуст.

С правого конца правление колхоза. Приземистое здание из силикатного кирпича, одноэтажное, с плоской крышей и крыльцом в две ступени.

Побелка облупившаяся, местами до желтоватого кирпича. На фасаде, над входом, красное полотнище с белыми буквами: «Вперед к победе коммунизма!»

Ткань выцвела до розового, буквы пожелтели, правый край полотнища отвязался от гвоздя и свисал углом. Никто не подвязывал, видимо, уже давно.

У входа доска объявлений, фанерный щит под козырьком, на нем три бумажки, пришпиленные кнопками. Я не разбирал текст отсюда, далеко.

Между колодцем и правлением вся деревня. Клуб — длинное здание из потемневших бревен с пристроенным крыльцом и фанерной афишей у входа.