Алим Тыналин – Громовка (страница 33)

Я снова достал тетрадь из кармана ватника, положил на стол и открыл на чистой странице.

Записал одну строчку: «20 сентября. 8 дней».

Закрыл. Положил рядом с кружкой. Выпил молоко, холодное, густое, вчерашнее. Съел серый, плотный хлеб.

Жевал и смотрел в окно, на двор, на петуха, который клевал зерно, на куриц, на забор, на дорогу за забором, где десять минут назад черный петух тети Паши пятился перед рыжим калекой.

Из кармана ватника достал второй лист, мятый, сложенный вчетверо, с надорванным краем. Положение о соревнованиях, то самое, привезенное из спорткомитета, перепечатанное на машинке через копирку, буквы размытые, бледно-фиолетовые.

Развернул, разгладил ладонью на клеенке. Нашел пункт семь, абзац второй, про спортивную характеристику для команд. Перечитал. Нашел пункт шесть, абзац первый, про индивидуальные заявки. Тоже посмотрел еще раз.

«Допуск индивидуальных участников осуществляется на основании протокола контрольных испытаний, заверенного подписью аттестованного судьи по спорту не ниже второй категории…»

Второй. Не первой. Я перечитал еще раз, медленно, слово за словом, водя пальцем по строчке, как в библиотеке летом.

Второй категории. Ефимов сказал «первой»? Или я услышал «первой»? Или Ефимов ошибся, а может, за три месяца положение обновили? Может это копия, привезенная из спорткомитета, старого образца, а Ефимов работает по новому. А может Ефимов не ошибся, а завысил планку, потому что так проще отказать, тем более что мальчик из деревни с серой папкой это не тот человек, ради которого стоит сверяться с документом.

Не имеет значения. Самое главно только одно, то что аттестованный судья может быть второй или первой категории. Его нужно найти в любом случае.

Покровская школа. Учитель физкультуры Николай Васильевич Дроздов, коренастый мужик, с густыми черными усами и военной выправкой, бывший десантник, мастер спорта по самбо, преподает физкультуру, ведет секцию вольной борьбы после уроков.

Я знал его по школьным занятиям, немного, поверхностно, он остался в Лехиной памяти. Строгий, справедливый, не кричит, потому что ему не нужно повышать голос, и так слышно.

Судейская книжка у него вряд ли есть, он самбист, не легкоатлет. Но он работал в спорте, он в системе, должен знать людей.

Это зацепка. Еще далеко не решение, но хотя бы зацепка. Конкретная, с именем и местом.

В школу я вышел из дома на полчаса раньше обычного. Мать еще не вернулась из конторы, но завтрак оставила на столе, также как и записку: «Леш, поешь, горчичник на полке».

Я поел, записку убрал, а горчичник оставил. Не до горчичников.

Четыре километра до Покровки уже знакомые, я изучил каждую кочку, лужу и поворот. Шел быстро, но не бежал, это пока нельзя.

Бок напоминал о себе при каждом удобном случае, но я шел с той скоростью, при которой пульс поднимался до ста двадцати и тело разогревалось. Утро холодное, ясное, иней на траве, под ногами хрустело.

Школа почти пустая в семь тридцать. Уроки начинаются в восемь тридцать, учителя приходят к восьми, ученики к четверти девятого. Дверь открыта, техничка тетя Дуся уже внутри, моет пол в коридоре, вон стоит ведро, у нее в руке швабра.

— Ты чего так рано, Громов?

— К Николаю Васильевичу.

— В спортзале он. С шести тут, маты перетаскивает.

Спортзал на первом этаже, в пристройке, отдельный вход с торца здания, но можно и через коридор, через заднюю дверь. Дверь тяжелая, деревянная, с пружиной. За дверью открылся спортзал.

Спортзал Покровской школы представлял из себя помещение в восемьдесят квадратных метров, с высоким потолком, деревянным полом, крашеным, облезлым, с линиями разметки, и шведскими стенками вдоль двух стен.

Шведские стенки деревянные, перекладины отполированы тысячами ладоней до медового блеска. На одной стене баскетбольный щит, фанерный, с облупившейся разметкой и погнутым кольцом.

На другой стене канат, толстый, пеньковый, свисающий с потолочной балки, и два каната потоньше, для лазания. В углу козел и конь для прыжков, обшитые дерматином, с вылезающим поролоном. Под стеной стопка матов, серых, брезентовых, набитых ватой, именно их и перетаскивал Николай Васильевич.

Он стоял у стопки, в синем спортивном костюме, с белыми полосками по швам, и перекладывал маты, ставя их вертикально к стене, чтобы проветрились. Маты тяжелые, каждый весил килограммов пятнадцать, влажные после хранения.

Николай Васильевич брал их по одному, поднимал на ребро, ставил и брал следующий. Движения размеренные, экономные и сильные.

Увидел меня в дверях, выпрямился, вытер руки о штаны.

— Громов? Что-то ты рановато. Случилось что?

— Николай Васильевич, мне нужна помощь.

Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе, как смотрят люди, привыкшие работать со спортсменами, считывая осанку, тонус и состояние. Увидел, наверное, все, бледность, худобу, круги под глазами, выпирающие скулы. Но не стал спрашивать, а ждал, что я скажу.

— Мне нужен аттестованный судья по спорту, чтобы официально зафиксировать контрольные нормативы по многоборью ГТО. Для индивидуальной заявки на районные соревнования. Без протокола с подписью судьи заявку не принимают.

Я изложил это так, как излагал Степанычу, Ефимову и матери. Коротко, конкретно, без лишних слов.

Николай Васильевич сначала молчал. Взял очередной мат, поставил на ребро, прислонил к стене.

Взял следующий. Молчал не потому что думал, это он умел делать быстро, а потому что переваривал услышанное.

Пятнадцатилетний мальчик в семь тридцать утра стоит в дверях спортзала и просит помочь найти аттестованного судью для допуска на соревнования. Не лентяй, списывающий домашнее задание. Не хулиган, прогуливающий урок. Подросток с серой папкой и конкретным вопросом.

— Судейской книжки у меня нет, — сказал он наконец, поставив мат. — Я самбист, не легкоатлет. Многоборье ГТО не моя специализация.

Он замолчал. Повернулся ко мне, скрестив руки на груди, усы шевельнулись, как бывает, когда человек обдумывает что-то и при этом слегка поджимает губы.

— Но в Сердобске есть Палыч. Рогачев Павел Андреевич. На пенсии сейчас, а раньше работал в спорткомитете, инструктором по легкой атлетике. Судья второй категории, в том числе по комплексу ГТО. Мы с ним на областных пересекались в шестьдесят восьмом, он тогда судил финал по кроссу.

— Адрес знаете?

— Адреса не знаю, он переехал. Но знаю телефон, он мне оставлял, на случай если понадоблюсь для судейства на районных. Подожди.

Он ушел в подсобку, маленькую комнатку за спортзалом, заваленную мячами, скакалками и связками лыж, и вернулся через минуту с потрепанной записной книжкой. Полистал, нашел и продиктовал:

— Два-тридцать-четырнадцать. Сердобский номер, городской. Звони лучше вечером, после шести, днем он на огороде.

Я записал номер в тетрадь. Семь цифр, написанных Лехиным почерком, корявых, с нажимом, с наклоном влево.

— Спасибо, Николай Васильевич.

Он кивнул и вернулся к матам. Потом, уже поднимая очередной мат, сказал, не оборачиваясь:

— Громов, ты кашляешь на уроках. Я уже давно слышу. Вылечись сначала, потом бегай.

Я не ответил. Вышел в коридор, где тетя Дуся домывала пол и паркет блестел мастикой.

Стенд с пионерами-героями висел на стене. Через час прозвенит звонок на первый урок, двадцать два человека в моем классе сядут за парты, Семен Борисович будет скрипеть мелом по доске, а на перемене Витька будет жевать бутерброд с маслом и колбасой.

Осталась всего неделя. Я получил телефон нужного человека. Рогачев Павел Андреевич, судья второй категории, на пенсии, звонить после шести.

Окно не закрылось и не исчезло. Оно просто открывалось в другую сторону.

Телефон в Громовке один. В правлении колхоза, на столе у секретарши Валентины Павловны, черный, дисковый, с витым проводом и замком на диске, чтобы не звонили посторонние.

Ключ от замка у Валентины Павловны на связке, вместе с ключом от сейфа и ключом от конторы. Чтобы позвонить надо попросить Валентину Павловну, а она человек Рябова.

Каждый звонок с колхозного телефона на виду и на слуху, и к вечеру вся деревня будет знать, кому Лешка Громов звонил и зачем. Поэтому я попросил позвонить в Сердобск узнать насчет ПТУ.

Валентина Павловна, сухая женщина лет сорока пяти, с химической завивкой и золотым зубом, посмотрела на меня без выражения, отперла замок, подвинула аппарат на край стола. Я набрал два-тридцать-четырнадцать.

Пошли длинные гудки, три, четыре, пять, шесть. Никто не снял. Подождал минуту, набрал снова. Опять длинные гудки. Не получилось.

— Не отвечают? — Валентина Павловна смотрела, не скрывая любопытства. Телефонный звонок из конторы целое событие, а звонок пятнадцатилетнего мальчика так вообще резонанс.

— Не отвечают. Спасибо, Валентина Павловна.

Она заперла замок и убрала ключ. Я вышел.

Вечером снова пришел в контору к шести, когда Валентина Павловна собиралась домой и уже заперла ящики стола. Попросил еще раз.

Она вздохнула, отперла и подвинула аппарат. Я набрал номер. Снова слушал длинные гудки. Никто не ответил.

— Может, уехал куда, — сказала Валентина Павловна, надевая пальто. — Или телефон отключили. У нас в районе через раз отключают, линия старая.

Да уж, еще один день потерян

Утром я сказал матери. Она сидела за столом, перед работой, пила чай. Лицо чуть скорбное, припухшее после сна, с тенями под глазами.