Алим Тыналин – Громовка (страница 34)

— Мам, мне нужно в Сердобск. Сегодня. По делу.

Она подняла глаза. Не спросила по какому делу, уже перестала спрашивать, поняла что бесполезно.

За лето она привыкла, что Лешка ездит в Сердобск, приходит с папками, уходит рано и возвращается затемно. Не одобряла, не запрещала, молча терпела, как терпят зубную боль, каждый день надеясь, что пройдет.

— А школа?

— Отпрошусь.

Она допила чай, поставила стакан на блюдце. Помолчала. Потом достала из кармана фартука сложенный рубль и положила на стол рядом с моей кружкой.

— На автобус.

Это первый раз, когда мать дала мне деньги на поездку, связанную с моими делами. Раньше я ездил на попутках, бесплатно.

Рубль это автобус Сердобск — Покровка, на билет в один конец, и обратно хватит, и еще останется. Это минус из нашего бюджета. Она это знала и все равно положила.

Я взял рубль. Не поблагодарил, спасибо прозвучало бы фальшиво, а мать не любила пустых слов. Просто взял, кивнул и вышел.

В школу пришел к восьми, нашел завуча Зинаиду Федоровну в учительской, маленькой комнате с фикусом в кадке, графином на подносе и портретом Крупской на стене. Объяснил, что нужно отпроситься на день, семейные обстоятельства.

Зинаида Федоровна, полная, добродушная женщина в очках на цепочке, покачала головой, но записку написала: «Громов А. С. отсутствует по семейным обстоятельствам. Классному руководителю отработать пропущенные уроки в течение недели».

Автобус из Покровки в Сердобск ходил два раза в день, в девять утра и в три часа дня. Старый ПАЗ-652, голубой, с округлым кузовом и выпуклыми окнами, похожий на раздувшуюся гусеницу.

Остановка у сельсовета, там где лавочка и столб с табличкой расписания, написанной от руки на жести. Я ждал двадцать минут.

Автобус пришел с опозданием, закашлялся дизелем, открыл дверь, складную, с резиновым уплотнителем, из которого торчал поролон. Внутри уже сидело десять человек: бабки с мешками, мужик в кепке, две девушки в одинаковых плащах. Пахло бензином, мокрой одеждой и чесноком.

Сорок минут тряски по грунтовке, потом по асфальту, мимо знакомых тополей, молокозавода и дорожного указателя «Сердобск». Билет тридцать пять копеек, кондукторша женщина в синем халате с сумкой на ремне и рулоном билетов, оторвала один и протянула мне.

В Сердобске я очутился в десять утра. Улица Ленина, знакомая, осенняя, без летних красок. Деревья голые, всюду лужи, мокрый асфальт, ходят редкие прохожие.

В спорткомитет я не пошел. К Ефимову идти бессмысленно, он скажет то же самое, что сказал в прошлый раз, все также равнодушно разводя руками.

Я пошел в ДОСААФ, то самое здание из красного кирпича с серебрянкой на буквах, где летом читал календарный план под треснувшим стеклом.

В ДОСААФ на первом этаже, за дверью с табличкой «Методический кабинет», сидела женщина, Тамара Ильинична, как значилось на табличке, методист. Лет пятидесяти, в вязаной кофте поверх платья, с химической завивкой, такой же, как у Валентины Павловны.

Видимо, это единственная прическа, доступная в сердобской парикмахерской. Перед ней стояли пишущая машинка, стопка бумаг и стакан чая.

— Здравствуйте. Мне нужно найти Рогачева Павла Андреевича, бывшего инструктора спорткомитета. Судью второй категории.

Тамара Ильинична посмотрела на меня поверх машинки. Мальчик, школьный возраст, серая папка, грязные ботинки.

— Палыча? Знаю Палыча. А тебе зачем?

— Мне нужен аттестованный судья для фиксации контрольных нормативов по многоборью ГТО. Для заявки на районные соревнования.

Она моргнула. Не каждый день пятнадцатилетние мальчики в грязных ботинках приходят в ДОСААФ и просят найти аттестованного судью. Потом улыбнулась, впервые за наш разговор, и улыбка получилась теплая, не казенная.

— Палыч на пенсии уже третий год. Живет на Садовой. Номер дома не помню, то ли двадцать два, то ли двадцать шесть. Дом с зеленой крышей, его ни с чем не спутаешь, у калитки рябина огромная, еще при жене сажал. Жена-то умерла, лет пять уже, он один теперь. А телефон у него барахлит, линию вечно обрывает ветром, столбы гнилые на Садовой, каждую осень одно и то же.

Садовая улица находилась на окраине Сердобска, за железнодорожным переездом. Идти от центра минут двадцать.

Я пошел мимо рынка, автостанции с бетонным козырьком, переезда со шлагбаумом и будкой обходчика, затем миновал водонапорную башню, за которой начинался частный сектор, одноэтажные дома, заборы, огороды, сады.

Садовая улица тихая, немощеная, в колеях и лужах. Деревянные дома с палисадниками, заборы штакетник, где крашеный, где нет.

Рябина стояла у третьего дома от угла, высокая, старая, с темным стволом и тяжелыми гроздьями красных ягод, провисающими до забора. Крыша и вправду зеленая, шиферная, выгоревшая до салатового цвета.

Номер на калитке двадцать четыре. Не двадцать два и не двадцать шесть. Тамара Ильинична, видимо, ошиблась.

Забор тоже из серого некрашеного штакетника, три штакетины свежие, светлые, недавно заменены. Калитка приоткрыта.

За калиткой чистый, утоптанный двор, у стены поленница и бочка для воды. Огород за домом, аккуратный и убранный, грядки ровные, перекопанные и подготовленные к зиме. Старая, раскидистая яблоня, с последними желтыми листьями и тремя забытыми яблоками на верхней ветке.

Я услышал стук молотка. Ровный, размеренный, из-за угла дома, от забора с дальней стороны.

Я обошел дом. За углом, у забора, стоял человек и прибивал штакетину.

Рогачев Павел Андреевич, Палыч. Шестьдесят четыре года. Среднего роста, сухощавый, с прямой спиной и широкими плечами, тело человека, сохранившего физическую форму.

Лицо обветренное, с глубокими носогубными складками и седыми бровями, густыми, кустистыми, нависающими над серыми глазами. Волосы седые, коротко стриженные, ежиком.

Одет в ватник, как и я, в калоши на шерстяной носок, в руках молоток с деревянной ручкой, горсть гвоздей зажаты между губами.

Он как раз забивал очередной гвоздь. Коротко, точно, тремя ударами, наживил, подбил и вколотил. Вынул из губ следующий, приложил штакетину и тоже наживил.

Увидел меня. Выпрямился, вынул гвозди изо рта и переложил в карман ватника. Опустил молоток.

Смотрел молча и ждал, что я скажу. Не хочет спрашивать первым, дает пришедшему заговорить.

— Павел Андреевич, здравствуйте. Меня зовут Алексей Громов, я из деревни Громовка, Сердобский район. Мне дал ваш номер учитель физкультуры Николай Васильевич Дроздов, из Покровской школы. Я звонил вам, но не дозвонился.

Палыч кивнул.

— Телефон не работает. Линию оборвало позавчера. Столбы гнилые, каждую осень одно и то же.

Голос негромкий, ровный, спокойный, без спешки, но и без тягучести. Голос человека, привыкшего разговаривать на стадионах, в спортзалах, на открытом воздухе, внятный, четкий, с хорошей дикцией. Инструкторский голос.

— У меня к вам дело, Павел Андреевич. Я готовлюсь к районным соревнованиям по многоборью ГТО, юноши, вторая ступень. Для индивидуальной заявки нужен протокол контрольных испытаний, заверенный подписью аттестованного судьи не ниже второй категории. Мне сказали, что у вас есть судейская книжка.

Палыч слушал, не перебивая. Молоток все также держал в руке.

Лицо спокойное, только седые брови чуть шевельнулись, когда я сказал «судья не ниже второй категории». Профессиональная реакция, услышал термин из своей области знаний и тут же отметил.

Я достал из-за пазухи папку, она помялась, пока нес под ватником, углы загнулись. Развязал завязки, протянул документы.

Палыч взял одной рукой, молоток сунул подмышку. Посмотрел справку из школы, медицинскую бумагу, характеристику от колхоза. Задержался на характеристике, перечитал, как Ефимов, шевеля губами, но быстрее и привычнее. Сложил обратно и вернул.

— Когда нужно? — спросил он.

Всего два слова. Без предисловий, без расспросов, без лишних соплей. Он сразу одним махом понял задачу, понял, что может ее решить, вопрос только в сроках.

— До двадцатого.

Палыч посмотрел на забор, на свежие штакетины и молоток подмышкой. Потом на меня. Обратно повернулся к недоделанной секции, приложил штакетину и наживил гвоздь. Хлестко ударил.

— Во вторник, — сказал он, не оборачиваясь. — В семь утра. Приеду сам. Площадка нужна ровная, для бега. Вода для плавания. Мишени для стрельбы. Перекладина для подтягиваний. Сможешь найти?

— Найду.

— Протокол напечатаю, бланк у меня есть. Печать будет моя, судейская, она бессрочная. Подпись тоже моя. Второй экземпляр отдам тебе, первый пойдет в спорткомитет, Ефимову.

Он знал Ефимова. Конечно, знал, они работали в одной системе, в одном районе, десять лет сидели в соседних кабинетах.

— Спасибо, Павел Андреевич.

Палыч кивнул, не оборачиваясь. Взял из кармана следующий гвоздь, приложил к штакетине и опять быстро забил. Три удара, коротких, точных, как метроном.

Я вышел через калитку, мимо рябины с тяжелыми красными гроздьями. На Садовой улице по-прежнему тихо и пусто, только где-то за домами лаяла собака и пахло дымом от печи.

Вторник. Это через четыре дня.

Обратный автобус только в три часа. Четыре часа в Сердобске я провел на автостанции, на деревянной скамейке под бетонным козырьком, с папкой на коленях, глядя на мокрый асфальт и серое небо.

Не думал ни о чем конкретном. Просто сидел и дышал, и бок почти не болел, а кашель почти не беспокоил