Алим Тыналин – Громовка (страница 25)

Мышцы на животе обозначились, предплечья уплотнились, плечи стали чуть шире. Два месяца тренировок. Тело менялось, медленно, но все-таки менялось.

— Боль при глубоком вдохе, — сказал я. — Справа, в нижней части грудной клетки. Уже три дня.

Семен Аркадьевич надел стетоскоп. Приложил холодную металлическую головку к груди.

Сказал: «Дыши». Я задышал как собака.

Головка стетоскопа перемещалась к ребрам, под лопатку, на спину, снова вперед. Фельдшер слушал молча, с закрытыми глазами, чуть наклонив голову, как радист, ловящий слабый сигнал.

Потом пальпация. Сухие пальцы прошли по ребрам, надавливая точечно, по костям, в межреберье. При нажатии на шестое-седьмое ребро справа я дернулся.

— Тут?

— Да.

Он снял стетоскоп, повесил на шею. Снял очки, протер полой халата и надел обратно.

— Когда началось?

— Три дня назад. После купания.

— В речке?

— В Хопре.

— Ночью, небось?

Я промолчал. Он кивнул, как человек, получивший то что и так ожидал услышать.

— Плеврит, — сказал Семен Аркадьевич. Голос ровный, без драмы, констатирующий, как у Степаныча, когда тот говорил что «скоро дождь будет». — Воспаление плевры, оболочка вокруг легких. Не пневмония, до нее не дошло, но рядом ходишь. Полез в холодную воду, переохладился, организм молодой, но слабый, грудная клетка неразвитая, и вот тебе результат.

Он выписал рецепт на серой бумаге, химическим карандашом, почерк врачебный, неразборчивый.

— Покой. Тепло. Горчичники на ночь. Теплое питье. Аспирин, одна таблетка три раза в день. Никакой нагрузки. Никакого плавания, бега или подъема тяжестей. Две недели минимум.

Он протянул рецепт через стол. Я взял бумагу. Посмотрел на нее.

Две недели. Соревнования пятнадцатого-двадцатого сентября. Сегодня третье.

Две недели покоя это до семнадцатого. Из четырех недель до старта две вычеркнуты начисто.

— На ногах не переноси, — добавил Семен Аркадьевич, уже глядя мимо меня, в окно, где за тополями виднелась крыша райкома. — Если перейдет в пневмонию, то не неделями будешь лежать, а месяцами. Мать предупреди.

Я надел рубашку. Застегнул пуговицы, пальцы слушались, руки не дрожали.

Поблагодарил. Вышел в коридор. Линолеум скрипел под кедами. В коридоре пахло хлоркой и вареной капустой из столовой напротив.

На улице стояло бабье лето. Солнце грело, тополя на Кирова начинали желтеть, золотые, с бурыми краями листья кружились и ложились на асфальт.

Женщина с авоськой шла мимо, в авоське белый батон и бутылка кефира. У магазина «Культтовары» витрина с будильниками, тремя гипсовыми статуэтками и стопкой тетрадей в клетку.

Обратную попутку я ждал на выезде из города сорок минут. Доехал на «ЗИЛе» с мешками комбикорма, сидел в кузове, на мешках, трясся и дышал мелко и часто. Боль в боку возвращалась при каждой кочке.

Домой пришел к пяти. Мать на работе, в конторе. Сел на кровать. Достал тетрадь.

Открыл на странице с графиком. Столбцы цифр за два месяца, аккуратные и ровные. Бег тысяча метров за три минуты пятьдесят две секунды. Подтягивания девять раз.

Плавание четыреста метров свободным, восстановление девятнадцать секунд. Стрельба у Митрича тридцать два из пятидесяти, уже стабильно. Метание гранаты на двадцать девять метров. Вес уже сорок шесть килограммов.

Все шло вверх. Каждая неделя и строчка прибавляли секунды, метры, килограммы. Кривая росла ровно и уверенно, как температурный график на стене в конторе матери.

Теперь кривая пойдет вниз.

Я закрыл тетрадь. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Рецепт от Семена Аркадьевича спрятал в карман, мать увидит, задаст вопросы, потом наложит запрет, а это конец всему, что я планировал.

На следующее утро я вышел на пробежку. Не в полную силу. Трусцой, шаркающим шагом, по обочине проселка, мимо скошенных полей и стогов, уже слежавшихся и потемневших от сентябрьских дождей.

Первый километр прошел нормально. Дыхание неглубокое, короткие вдохи и выдохи. Боль в боку тлела, не вспыхивала.

На втором километре попробовал ускориться, перейти с шести минут на пять. Ребра тут же напомнили о себе, я ощутил острый укол в правом боку, как шилом. Пришлось сбросить темп и дотрусить до поворота.

Три километра вместо шести. Пять минут сорок секунд чтобы пройти километр вместо четырех минут пятидесяти. Минус пятьдесят секунд.

Я стоял у обочины, наклонившись и держа руки на коленях, считал пульс по сонной артерии. Восстановление заняло тридцать четыре секунды. Неделю назад занимало двадцать.

Подтягивания на суку за огородом, смог только семь раз. Минус два от максимума.

На восьмом потянул грудную мышцу справа, боль полоснула от подмышки до пояса. Я спрыгнул на землю и стоял, пережидая пока пройдет.

Вечером я отметил результаты в тетради на столе. Керосиновая лампа, тени по стенам.

Бег только три километра, за пять минут сорок секунд. Подтягивания только семь раз. Плавание прочерк. Стрельба тоже прочерк, Митрич уехал в район за порохом.

На пятый день температура поднялась до тридцати семи и двух. Горчичники, аспирин, горячее молоко с медом.

Мать все-таки заметила мое состояние, но рецепт еще не видела. Услышала, как я кашляю ночью, сухо, лающе, сквозь сон.

Утром положила ладонь на лоб, молча, как тогда, в первый день, когда я очнулся на покосе. Ладонь сухая, прохладная и жесткая.

— Боже, да у тебя же температура, — сказала она. — К Анне Ивановне пойдем.

— Я у фельдшера в Сердобске уже был. Подозрение на леврит. Лекарства прописал, рецепт в кармане куртки.

Она долго смотрела на меня. Потом молча достала рецепт из куртки, прочитала, сложила и положила на полку, рядом с аптечкой. Аптечка это жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное», внутри бинт, зеленка, аспирин и горчичники в бумажном пакете.

Неделю я лечился и тут же тренировался вполсилы. Утром три километра трусцой вместо шести.

Темп шесть минут на километре, как пенсионер, с позором и хриплым дыханием. Ноги могли быстрее, а вот легкие нет.

Подтягивания всего пять-шесть раз, через силу, через тянущую боль в правом боку. Плавание пришлось оставить, Хопер остыл до двенадцати градусов, лезть в воду с плевритом означало мгновенную пневмонию.

Каждый вечер записывал результаты тетрадь. Цифры заставляли сердце сжиматься.

Показатели неумолимо падали. Не обвалились катастрофически, а медленно, упрямо сползали вниз.

Как песок по склону, горстями. То, что я набирал неделями, теперь уходило за считанные дни. Тело, недополучало кислорода и начало терять наработанное.

Кривая на графике в тетради, нарисованная карандашом от руки, впервые за два месяца пошла вниз.

Но это еще не все

В конце недели Степаныч пришел к нам вечером. Без предупреждения и звонка, хотя звонить некуда, телефонов в Громовке нет.

Просто открыл калитку, прошел по тропинке и поднялся на крыльцо. Мать сидела в горнице, штопала чулки при лампе. Я за столом, с тетрадью.

Степаныч вошел, снял кепку, кивнул матери. Не сел. Стоял у порога, мял кепку в руках, что на него непохоже.

Степаныч обычно ничего не мнет, руки у него всегда заняты делом или спокойно висят вдоль туловища.

— Нина. Лешка. — Голос ровный, но тише обычного. — Я сегодня в Сердобске задержался, зашел в спорткомитет. С направлением.

Направление от колхоза «Заря» через общество «Урожай» на районные соревнования по многоборью ГТО. На бланке, с печатью и подписью Рябова, все как положено. Степаныч оформил две недели назад, когда я принес ему заявление, и повез в район.

— Они потребовали справку из школы, — сказал Степаныч. — С подписью директора. Возраст участника, класс и печать школы. Стандартная процедура, говорят, для всех одинаковая.

Он замолчал. Мять кепку перестал, положил на лавку у двери. Мать подняла глаза от штопки, иголка замерла в воздухе.

— Я зашел в Покровку, к Борису Михайловичу. Попросил выписать. Он выписал.