Алим Тыналин – Громовка (страница 2)

Шаталин поднялся со стула, подошел на три шага. Кивнул. Я кивнул в ответ.

Сел в седло. Астра чуть качнулась под весом, переступила, но не дернулась. Я прижал голени к бокам, выпрямил спину, отпустил повод ровно настолько, чтобы лошадь чувствовала контакт, но не давление на морду. Руки на уровне холки, локти прижаты, плечи опущены.

«Громов, Алексей Сергеевич, город Москва, ЦСП…»

Тронул Астру шенкелем и выехал на поле. Свет манежных прожекторов падал сверху, резкий и белый, на грунте лежали четкие тени от барьеров. Земля под копытами чавкала, влажная после утренней поливки, особенно на поворотах, где машина проходила дважды.

Звуковой сигнал. Секундомер на табло мигнул, побежали сотые доли секунды.

Первый барьер, Астра поднялась ровно, не мешкая, передние ноги сложены, задние прошли чисто, приземление мягкое. Я уже смотрел на второй, корпус наклонил чуть вперед, повод стабильный.

Второй тоже чисто. И третий. Кобыла нашла ритм, галоп стал ровным, и в манеже на секунду стало тихо, даже случайные зрители замолкают, когда связка идет без штрафных.

Поворот к четвертому барьеру. Левый, крутой, почти девяносто градусов. Грунт здесь темнее, в углу дренаж работал хуже, и земля не просохла после утра.

Астра перевела вес на задние ноги, начала разворот, и на середине дуги ее левое заднее копыто проехало по мокрой поверхности. Не падение, а проскальзывание, на полкорпуса, но лошадь качнуло влево, траектория сломалась, и Астра вместо прямого подхода к барьеру пошла под углом.

Правый шенкель, полуодержка поводом, попытка вернуть прямую линию за два темпа до прыжка. Астра среагировала, но косо, через правое плечо, и на отталкивании ушла вбок еще на полкорпуса.

Прыжок получился кривым. Передние ноги прошли над жердью, задние нет. Правая задняя зацепила верхнюю планку.

Удар. Жердь полетела вниз, загремела по стойкам. Астра дернулась от звука, мотнула головой, рванула вперед, а у меня левое стремя уже соскользнуло с ноги после бокового смещения, и баланс ушел.

Лошадь вильнула влево и вперед. Я полетел вправо и вниз.

Стойка барьера оказалась прямо по траектории, металлическая труба, обмотанная поролоном и зеленой тканью, но под тканью сталь.

Затылок. Глухой звук, не громкий, не кинематографичный. Как будто арбуз упал на пол.

Тишина. Потом крик кого-то с трибуны, стук копыт убегающей лошади, голос судьи в микрофон: «Врача на поле». Топот сапог по грунту. Я увидел бегущего ко мне Шаталина, на ходу уронившего планшет.

Я лежал на боку, правая рука подвернута, левая нога в стремени, которое уже отстегнулось и болталось на ремне. Шлем треснул по левому виску, косая трещина от края до затылочной части. На зеленой ткани стойки мокрое пятно.

А потом ничего. Темнота. Полная, ровная, без звука запаха и боли. Как будто кто-то выключил свет и забрал комнату вместе с выключателем.

На табло мигал секундомер. Потом кто-то нажал кнопку, и экран погас.

Жара.

Не городская, не манежная, не та, от которой спасает кондиционер в раздевалке. Другая, густая, неподвижная, настоянная на земле и траве, как в бане, если бы баня не имела стен. Жара навалилась сразу, всей массой, как будто воздух стал плотным.

Сначала я почувствовал запах. Скошенная трава, запах острый, зеленый и влажный. А еще вонь навоза, но не конского, как в манеже, а коровьего, тяжелого и застарелого. И еще что-то сладковатое, цветочное, незнакомое, то ли донник, то ли гречиха, я не знаю, не разбирался в полевых цветах.

Потом я услышал звук. Кузнечики, сотни, тысячи, стрекот стоял ровный, как белый шум, как аппарат в реанимации, только живой.

Где-то вдали шум трактора, не современного, а утробный, низкий рокот дизеля без глушителя. Чьи-то голоса, женские, неразборчивые, перекликались где-то справа, за спиной.

И только в самом конце я увидел свет. Белесое, выцветшее небо, не синее, а именно белесое, как застиранная рубашка, как казенная простыня в спортивном интернате, которую стирали сто раз и не выбрасывали.

Я лежал на спине. Подо мной не грунт манежа, не мат, не асфальт. Земля. Сухая, теплая, в мелких трещинах. Стерня колола сквозь рубашку, обрезки скошенных стеблей, жесткие, с острыми краями.

Надо фоне неба появилось лицо. Женщина. Лет тридцати пяти, может, чуть меньше, но выглядела старше, так выглядят люди, работающие на солнце каждый день.

Темные волосы, прилипшие к вискам от жары, собранные назад в узел, из которого выбились пряди. Глаза испуганные, карие, с морщинками у углов, не от возраста, от прищура.

Платок сбился на плечи. Руки загорелые до локтей, выше белые, линия загара резкая, как по линейке. Крепкие руки, широкие ладони с короткими ногтями, въевшаяся в трещины кожи земля.

— Лешка. Лешка, ты чего? Головку напекло?

Голос звучал сверху, близко. Я попытался ответить, и не узнал свой голос. Высокий, ломкий, чужой, как будто кто-то вставил в горло дудку.

Не мой голос. Вместо слов вышел хрип, даже не хрип, писк.

Попытался встать. Руки уперлись в землю, и не выдержали. Не так, как после нокаута, когда мышцы есть, но сигнал не проходит. Иначе.

Мышц просто не было. Руки тонкие, в голубых прожилках вен, с узкими запястьями, которые я мог бы обхватить двумя пальцами.

Если бы пальцы слушались. Я попытался сжать кулак, пальцы дрожали, и кулак получился рыхлый, неплотный и детский. Ладони маленькие, без мозолей от грифа штанги, без желтых пятен от эфеса шпаги, ничего нет.

Я посмотрел на эти руки. Загорелые, с облупившейся кожей на костяшках, с заусенцами вокруг ногтей, с царапиной на левом предплечье, свежей, запекшейся, от стерни или от ветки.

Это не мои руки. Мои сорок второй размер перчаток, шрам от артроскопии на правом запястье, набитые костяшки. Эти детские, без единой приметы взрослого тела.

Женщина подхватила меня под мышки и потянула вверх. Я встал.

Ноги держали, но колени мягкие, непослушные, как на шарнирах. Мир качнулся, не от головокружения, от того, что точка обзора стала ниже. Сильно ниже.

Женщина, которая тянула меня за руки, смотрела сверху вниз. У нее рост метр шестьдесят максимум. А я еще ниже.

Где это я очутился?

Глава 2

Пробуждение

Вокруг поле. Не стадион, не парк, не газон, а поле, настоящее, до горизонта.

Скошенное, в рядах валков, подсохшая трава, уложенная полосами, грабли прислонены к деревянным козлам. В отдалении несколько фигур, женщины в платках, стояли и смотрели в нашу сторону, прикрыв глаза ладонями от солнца.

Одна держала вилы, другая алюминиевый бидон. Мужчина в кепке и безрукавке курил у трактора, маленького, синего, пузатого, с узкими передними колесами. Не «Джон Дир», не «Класс», что-то советское, старое, с облупившейся краской и черным дымком из выхлопной трубы.

Никакого манежа. Никаких прожекторов. Никакой Астры. Никакого электронного табло.

Запах опилок и конского пота сменился запахом коровьего навоза и полыни. Звук громкой связи — стрекотом кузнечиков. Гладкий грунт конкурного поля — сухой потрескавшейся землей с торчащей стерней.

Паники не было. Это первое, что я отметил. Не потому что я смелый или спокойный, нет, просто какая-то часть головы привычно включила режим инвентаризации.

Как перед стартом, что имеем, что не работает, что делаем дальше. Автоматизм, наработанный за двадцать лет выступлений, когда каждый раз что-нибудь шло не так, и каждый раз надо не паниковать, а анализировать факты и делать расчеты.

Женщина говорила что-то про воду, про тень, про «посиди под телегой», про фельдшера. Голос тревожный, но привычный, так мать волнуется за ребенка, упавшего с дерева, не первый раз, но все равно страшно. Она держала меня за руку, крепко, как маленького, и вела через поле к дороге.

Я шел и смотрел по сторонам.

Дорога грунтовая, в двух колеях от тележных колес и тракторных гусениц. Сухая глина, растрескавшаяся на солнце, между колеями пыльная трава.

Ни асфальта, ни разметки, ни указателей. За дорогой деревня. Десятка два изб, может, чуть больше. Бревенчатые, темные от времени, с резными наличниками на окнах, у кого целыми, у кого с отбитыми углами.

Крыши из шифера, серого, волнистого, кое-где заросшего мхом. Два-три дома покрыты соломой.

Палисадники с мальвами и подсолнухами, немаленькими, выше заборов, тяжелые шляпки склонились к земле. Заборы из серого, некрашеного штакетника, у одного двора новый, из свежих досок, желтых на фоне общей серости.

Колодец бревенчатый сруб с воротом, ведро на цепи, рядом деревянная лавка, на лавке пустая трехлитровая банка и эмалированная кружка с отбитой эмалью на ручке. Дальше контора или клуб, здание побольше, побеленное, с фанерным щитом у входа, на щите красные буквы, но я не мог прочитать, зрение плыло, буквы расползались.

Зрение. Я остановился, зажмурился, открыл глаза. Нет, не после удара, именно зрение. Плохое.

Близорукость, не сильная, но заметная, далекие предметы мутные, контуры размытые. Я перевел взгляд поближе, нормально. Если подальше, все расплывается. Минус полтора, может, минус два. Очков нет.

Столб у дороги деревянный, с перекладиной, на перекладине два провода, толстые, в изоляции. На столбе, под проводами, жестяной репродуктор. Круглый, раструбом вниз, серый от пыли.

Из него лилась музыка. Марш, духовой, медные трубы, барабаны, тарелки. Бодрый, четкий, с тем характерным дребезжанием на высоких нотах, которое бывает только у жестяных динамиков.