«Разве не видишь, что он возмущен Комедии речью,[1280]
Иль потому, что ее опошлили[1281] женские губки,
Иль потому, что принять ее совестно сестрам Кастальским?»[1282] —
55 Так я ответил ему; и сызнова, Мопс, перечел я
Стихотворенье твое. Плечами пожал он и снова:
«Что же тут делать? — спросил. — Убедить постараться нам Мопса?»
«Есть у меня, — говорю, — овечка любимая, знаешь,
Вымя ее так полно молока, что едва ей под силу.
60 Все под утесом она: ушла пережевывать жвачку.
В стаде она никаком не ходит, законов не знает,
Хочет — приходит сама, насильно ее не подоишь.[1283]
Вот поджидаю ее, и уж тянутся к вымени руки:
Десять крынок с нее надоить собираюсь я Мопсу.
65 Ну а тем временем ты о козлах позаботься бодливых
И научись разгрызать зубами ты черствые корки».[1284]
Так с Мелибеем моим вдвоем мы пели под дубом,
А в шалаше между тем варилась нам скромная полба.
III
[ДЖОВАННИ ДЕЛЬ ВИРДЖИЛИО — К ДАНТЕ]
Там, где под влажным холмом встречается Сарпина с Реном[1285] —
Резвая нимфа, своих волос белоснежные пряди
Зеленью переплетя, — в родимой я скрылся пещере.
Вольно телята паслись на лугах прибережных, и овцы —
5 Нежных листья кустов, а тернистых — козы щипали.
Что было делать юнцу, одинокому жителю леса?
Бросились все защищать дела судебные в город!
Ниса[1286] моя, Алексий мой молчали. Ножом искривленным
Дудочки из тростника водяного себе вырезал я
10 На утешенье; но вот с тенистого тут побережья
Адриатических волн, где густые сосновые рощи
Тянутся вверх к небесам и где волею гения места
Длинным строем своим они пастбищ хранят луговины
В благоухании мирт и травы, покрытой цветами,
15 Где воды Овна-реки,[1287] руно омывающей в море,
Не позволяют пескам никогда оставаться сухими, —
Титира голос ко мне донесло дуновение Евра;
И в дуновении том ароматы с высоких Меналов
Слух услаждают, в уста молока мне влага струится.
20 Этакой сладкой сыты никогда не пришлось и отведать
Пастырям стад, хоть они поголовно аркадяне родом.
Нимфы Аркадии всей ликуют, слушая песню,
И пастухи, и быки, и лохматые козы, и овцы;
Уши подняв, устремляются с гор даже сами онагры,
25 Даже и фавны, смотри, с холма Ликейского скачут.
Думаю: «Если овец воспевает Титир и козлищ
Или же стадо пасет, зачем ты гражданскую оду,
В городе сидя, запел, коли дудки Бенакской свирели[1288]
Звучным натерли тебе пастушеским губы напевом?
30 И от тебя, пастуха, пусть услышит он песню лесную».
Толстые тут же стволы[1289] отложив, я, нимало не медля,
Тонкие дудки беру и, губы надув, начинаю:
«О богоравный старик, ты вторым будешь после Марана,
Да и теперь ты второй или сам он, коль можно поверить,
35 Как Мелибей или Мопс пророку Самосскому[1290] верит.
Но хоть — о горе! — живешь ты под пыльным и грязным навесом[1291]
И, справедливо гневясь, ты рыдаешь о пастбищах Сарна
Отнятых — стыд и позор тебе, город неблагодарный! —
Мопса, прошу, своего пощади,[1292] не давай ему слезы
40 Горькие лить, и себя и его ты не мучай, жестокий.
Он ведь с любовью такой к тебе льнет, с такой, повторяю,
Ласковый старец, с какой прижимается к стройному вязу
Сотней извивов лоза, неотступно его обнимая.
О, коли русыми вновь ты свои бы увидел седины
45 В зеркале вод и тебе их сама расчесала б Филлида,[1293]
Как восхитился бы ты виноградом у хижины отчей!
Но, чтоб тебя не изъела тоска в ожидании светлой 
