Алигьери Данте – Божественная Комедия. Новая Жизнь (страница 45)

Презрев пожар, палящий отовсюду? Его и дождь, я вижу, не мягчит». 49 А тот, поняв, что я дивлюсь, как чуду, Его гордыне, отвечал, крича: «Каким я жил, таким и в смерти буду! 52 Пускай Зевес замучит ковача,[279] Из чьей руки он взял перун железный, Чтоб в смертный день меня сразить сплеча, 55 Или пускай работой бесполезной Всех в Монджибельской кузне[280] надорвет, Вопя: «Спасай, спасай, Вулкан любезный!», 58 Как он над Флегрой[281] возглашал с высот, И пусть меня громит грозой всечасной, — Веселой мести он не обретет!» 61 Тогда мой вождь воскликнул с силой страстной, Какой я в нем не слышал никогда: «О Капаней, в гордыне неугасной — 64 Твоя наитягчайшая беда: Ты сам себя, в неистовстве великом, Казнишь жесточе всякого суда». 67 И молвил мне, с уже спокойным ликом: «Он был один из тех семи царей, Что осаждали Фивы; в буйстве диком, 70 Гнушался богом — и не стал смирней; Как я ему сказал, он по заслугам Украшен славой дерзостных речей. 73 Теперь идем, как прежде, друг за другом; Но не касайся жгучего песка, А обходи, держась опушки, кругом». 76 В безмолвье мы дошли до ручейка, Спешащего из леса быстрым током, Чья алость мне и до сих пор жутка. 79 Как Буликаме убегает стоком, В котором воду грешницы берут, Так нистекал и он в песке глубоком.[282] 82 Закраины, что по бокам идут, И дно его, и склоны — камнем стали; Я понял, что дорога наша — тут. 85 «Среди всего, что мы с тобой видали С тех самых пор, как перешли порог, Открытый всем входящим, ты едва ли 88 Чудеснее что-либо встретить мог, Чем эта речка, силой испаренья Смиряющая всякий огонек». 91 Так молвил вождь; взыскуя поученья, Я попросил, чтоб, голоду вослед, Он мне и пищу дал для утоленья. 94 «В средине моря, — молвил он в ответ, — Есть ветхий край, носящий имя Крита, Под чьим владыкой был безгрешен свет.[283] 97 Меж прочих гор там Ида знаменита; Когда-то влагой и листвой блестя, Теперь она пустынна и забыта. 100 Ей Рея вверила свое дитя, Ища ему приюта и опеки И плачущего шумом защитя.[284] 103 В горе стоит великий старец некий; Он к Дамиате обращен спиной И к Риму, как к зерцалу, поднял веки. 106 Он золотой сияет головой, А грудь и руки — серебро литое, И дальше — медь, дотуда, где раздвой; 109 Затем — железо донизу простое, Но глиняная правая плюсна, И он на ней почил, как на устое.[285]