Али Смит – Лето (страница 47)

Староват для феи, – говорит она.

Он смеется.

Если хотят, пусть забирают мой бумажник, эти феи, – говорит он. – Мне плевать.

Что, правда? – говорит она.

Сейчас все помешаны на деньгах, – говорит он.

Он качает головой.

Делать так, чтобы новое дерево выглядело, как старое, – все, что вам нужно от жизни, – говорит она. – Вы святой. Или дурачок.

Ни то ни другое, – говорит он. – Деньги всегда приходят. Деньги – не главное.

Очень немодно, – говорит она. – Не в ногу со временем.

Уж я-то знаю о времени все, что мне нужно, – говорит он.

Он тычет пальцем вверх.

Что? – говорит она.

Слушайте, – говорит он.

И тотчас колокол на колокольне бьет три раза.

Как это у вас получилось? – говорит она.

Внутренние часы, – говорит он.

Он поет на старый мотив, который она узнает[66]:

Будет солнышко сверкать. Льды на полюсе растают.

Она смеется.

Неплохо, – говорит она.

Крем для загара. Кличет гагара. Люди в Арктике загорают.

Вы могли бы вступить в нашу театральную группу, – говорит она.

Нет, спасибо, – говорит он. – Мне нравится быть собой.

Он растягивается на траве рядом со старой могилой, положив голову на холмик.

Надеюсь, тот, кто лежит здесь внизу, возражать не будет, – говорит он. – Надеюсь, у него было не одно хорошее лето, кем бы он ни был. Такой бедный, что и камня не поставили. Или, может, ему просто был не нужен. Как людям в былые дни. Ведь кто забудет, где похоронен любимый человек? Никто, пока это важно. Знаете, во времена вашего, как его, Диккенса, в его времена было одно лето, в середине 1800-х, точно такое же приятное, как и нынешнее. Но как раз перед этим ввели систему канализации, я хочу сказать, в городе Лондоне, и у всех людей впервые появился в доме туалет, он назывался ватерклозетом, и канализационные воды спускались прямо в реку, и они отравили реку, тысячи и тысячи людей… ну, в общем, умерли.

Оба смеются.

Держатся друг за дружку и смеются.

Смеются как сумасшедшие, пока не начинают плакать от смеха.

Переводят дыхание. Грейс растягивается вдоль верхней части могилы. Стучит по ней кулаком.

Простите за смех, – говорит она, словно обращаясь к человеку в земле. – Не могла сдержаться.

Не знаю, почему это было так смешно. Но это было смешно, – говорит он.

Кто ухаживает здесь за цветами? – говорит она. – Розы пахнут изумительно.

Без понятия, – говорит он. – Но здесь очень приятно. Надо сказать, работается здесь хорошо.

Затем, лежа в траве, Джон Майсон произносит слова, которые поначалу кажутся стихотворением или заклинанием, но это всего лишь названия цветов. Цветок за цветком. Растение за растением.

Якобея обыкновенная. Черемша. Лютик едкий. Песчанка. Звездчатка. Герань. Горошек. Крапива. Герань мягкая. Плющ. Герань Роберта. Фиалка душистая. Таволга. Кипрей. Купырь лесной. Первоцвет. Примула. Подмаренник цепкий. Незабудка. Желтый архангел. Вероника. Валериана. Маргаритки. Ромашка. Аронник пятнистый. Крестовник. Одуванчик. Не забываем головку одуванчика.

Желтый архангел, – говорит она. – Красиво. Герань Роберта.

Архангел вон там у стены, – говорит он. – Цветет весной, сейчас просто похож на крапиву. Но не жалится. Его называют «алюминием» или «артиллерией». Из-за серебристого цвета. Герань Роберта тоже здесь водится. Красивые маленькие цветочки, красные, розовые. Она лечебная. Полезна для кожи и ран, говорят, полезна при облучении – надо вокруг Чернобыля посадить, – очищает почву, кислород вырабатывает. Хотя воняет жутко. Отсюда другие названия – к примеру, вонючий Боб. Воронья лапа.

Вы много знаете о цветах, – говорит она.

Люблю я их, – говорит он.

Затем они умолкают.

Какое-то время лежат там: она сверху на могиле, он внизу на земле.

На деревьях над ними изредка суетятся и вскрикивают кольчатые горлицы.

Она закрывает глаза.

Оба молчат несколько минут, цельных, полных минут.

Она никогда не была такой счастливой, как сейчас.

Затем она слышит, как он переворачивается и встает.

Эй, – говорит он. – Пошли со мной. Позавчера я обнаружил шикарнейший пустячок на старом камне, когда у меня перерыв был.

Она идет вслед за ним к задней части церкви, где он наклоняется к земле.

Посреди кустов ежевики, сразу же за участками, лежит источенный временем камень. На нем высечены слова.

Обоим приходится нагнуться очень низко к земле, чтобы прочитать слова, позеленевшие и пожелтевшие

от мха.

Вот послушайте, – говорит Джон Майсон.

«Нет, не засохнет деревце в душе. Пусть даже обращусь во прах. Оно связует дольнее во мне с горним в небесах. Нет, не засохнет деревце в душе – сравнится что с дыханием любви? Звучит мелодия несмелая во мне – небес, листвы».

Оба садятся на корточки.

Как красиво, – говорит она.

Мелодия несмелая, – говорит он.

Какие чудесные стихи, – говорит она. – Кто-то кого-то очень сильно любил. А имя есть? Даты?

Просто слова, – говорит он. – Кому нужны имя или даты, если о тебе будут помнить по чему-нибудь вот такому? Надеюсь, и меня будут, когда я уйду.

Вы не можете уйти. Вы не можете никуда уйти, – говорит она. – Это запрещено.

Он смеется.

Не уйду, если вы не уйдете, – говорит он.

Он вскакивает на ноги.

Я должен закончить скамью, – говорит он. – Если хотите, можете покрыть морилкой вместо меня. Тогда мы оба изменим ход истории.

Они возвращаются, на ходу забирая с надгробной плиты кофейные кружки.

Я приношу, кстати, жертву, – говорит он. – Любимая часть всей работы. Покрытие морилкой.