Али Смит – Лето (страница 46)

Кофе хотите? – говорит он. – Там в задней комнате «нескафе» есть и чайник.

Хорошо, – говорит она.

Я Джон, – говорит он.

Грейс, – говорит она.

Встретимся у старой могилы в форме стола, Грейс. Она такая одна, мимо не пройдешь, там с задней стороны, – говорит он.

Ладно, – говорит она.

Сверху череп, – говорит он, – но вполне дружелюбный. Просто предупреждаю. А то вдруг вы нервная.

Да я не стремаюсь черепов каких-то, – говорит она.

Тогда увидимся там, – говорит он.

Его зовут Джон Майсон. Он столяр и профессиональный плотник. Так написано на фургоне, припаркованном у ворот: она может отсюда прочитать. Грейс сворачивает за угол, проходит между изгибами травы, садится под пестрой тенью кроны на старую могилу с плоским верхом.

Мужчина выходит с двумя кружками в одной руке. Руки у него очень красивые. Руки рабочего. Она берет кружку, которую он протягивает, и поворачивает. На боку рисунок с соломинкой в красно-белую полоску, кружка «Хамфри». «Пей скорей. Хамфри хитрей»[64]. Мужчина замечает, как она поворачивает и читает.

Дал вам самую лучшую кружку, – говорит он. – Надеюсь, без сахара пойдет?

Без сахара нормально, – говорит она.

Хорошо, – говорит он.

Мимо пролетает бабочка – белая. Потом еще одна.

Да здесь сущий заповедник бабочек, – говорит она.

Простите, что? – говорит он.

Сущий заповедник бабочек, – говорит она. – Они живут всего один день. Так по крайней мере мама говорила.

Сущий заповедник, – говорит он.

Это слова из пьесы, в которой я участвую, – говорит она.

Хорошо пристроились: свой заповедник, но при этом живут один день, – говорит он.

Чарльз Диккенс к вашим услугам, – говорит она. – Его выражение – не мое. Его сущий заповедник бабочек существует в книге «Дэвид Копперфильд» уже, э… примерно сто сорок лет.

Так вот вы чем занимаетесь? – говорит он. – Студентка?

Выпускница, – говорит она. – Я профессиональная актриса.

Простите, какого рода? – говорит он.

Она рассказывает, что гастролирует по округе.

В одиночку? – говорит он.

Она смеется.

Если бы, – говорит она. – В труппе. С труппой.

Он садится на траву, прислоняясь спиной к надгробию, смотрит на нее искоса.

Хорошо, когда есть труппа, – говорит он.

Ну да, временами, – говорит она.

А пьесы какие? – говорит он.

Она рассказывает ему про «Копперфильда» и Шекспира.

И в шекспировской я королева, муж которой сходит с ума: он убежден, что у меня роман с его другом детства, хотя это не так, и поскольку он король, то изгоняет своего друга, сажает меня в тюрьму, отказывается от своей малютки-дочери и неумышленно губит собственной злобой сына, а потом и я тоже умираю, – говорит она.

Боже правый, – говорит он.

А в конце, шестнадцать лет спустя, меня выкатывают в виде собственной статуи, и вот те на – я вдруг оживаю и больше никакая не мертвая, – говорит она.

А как же умершие дети? – говорит он. – Они тоже возвращаются?

Только один из них, – говорит она. – Вообще-то очень сумбурная пьеса, выдающая себя за комедию.

Значит, вы все время были живы и лишь прикидывались мертвой? – говорит он.

Из текста это не совсем ясно, – говорит она. – Возможно. Но еще якобы, возможно, происходит чудо из чудес, и статуя, которая должна была быть похожа на меня в старости, оживает, это и есть я в старости, хотя столько лет была мертва. Скорее волшебство, чем обман.

Скорее волшебство, чем обман, – говорит он. – Мне это нравится.

Мне тоже, – говорит она. – Очень интересно это играть. Мощь.

Типа этой истории про мужчину, который лепит модели из глины, оживляет их, знакомит с наукой, искусством и всем таким, учит пользоваться законами, быть справедливыми друг с другом, – говорит он.

Не знаю этой истории, – говорит она.

Ну да, он типа жулик, любит выделываться, лепит из глины людей, потом ворует власть у власть предержащих и дарит ее своим глиняным людям. Потом власть предержащие, разозлившись на него за то, что он дарит их власть собственным созданиям, приковывают его к скале, и каждый день орел клюет его вот тут, – говорит он, трогая свой бок.

Или, может, тут, – говорит он.

Он трогает другой свой бок.

С какой стороны у нас печень? – говорит он.

Точно не скажу, – говорит она.

С обеих сторон, для надежности, – говорит он.

Меня клюют во все бока, – поет она. – Справа, слева и с верхá[65].

Они смеются.

Хороший голос, – говорит он.

Спасибо, – говорит она.

Я думал, шекспировской пьесой для летней поры должна быть та, про фей. Сон в летнюю ночь, – говорит он.

Ох, феи, – говорит она. – Вообще-то «Зимняя сказка» целиком про лето. Она как бы говорит нам: не волнуйтесь, другой мир возможен. Если застрял в худшем из миров, важно уметь об этом сказать. Хотя бы обратить все в комедию.

Он широко расставляет руки навстречу листве и небу.

Не могу даже представить себе сейчас зиму, – говорит он.

А я, блин, могу, – говорит она. – Я через день старею на несколько лет, зима-лето-зима-лето. Когда кончатся эти гастроли, мне уже, блин, сто лет будет.

Мой отец божится, что, если в середине лета не вывернуть куртку наизнанку из уважения к феям, они будут подшучивать над тобой весь год, – говорит он.

Угу, – говорит она. – Верно.

Он делает это каждый год, говорит, его отец так делал, и отец его отца так делал, и отец отца его отца и что мы обязаны уважать предания, – говорит он.

Знаете, чего я не догоняю в этих старых обычаях и тому подобном? – говорит она. – С какой стати феям вдруг понадобилось, чтобы кто-то выворачивал свою куртку наизнанку? В чем тут смысл?

Чтобы им легче было украсть ваш бумажник, – говорит он. – У моего старика палатка на городском рынке. Фрукты-овощи. И когда кто-нибудь подходил что-то купить и у него был велосипед, который он прислонял к палатке, отец говорил мне: «Если увидишь, как кто-нибудь так делает, подлезь и толкни велик, чтобы упал». Потом он говорил покупателю: «Вот видите, феи говорят вам, чтобы не прислоняли свой велик к моей палатке». Теперь это делает для него кореш, подползает под брезент с задней стороны ящиков и толкает велик. Тот опрокидывается. «Феи». Его корешу уже семьдесят.