Али Смит – Лето (страница 48)
Для меня это честь, – говорит она.
Да, – говорит он.
Три десятилетия спустя Грейс помнит лишь то, что это был чудесный день, ей было двадцать с чем-то и она гастролировала с «Зимней сказкой»/«Куда катился мир» по восточным графствам, пошла прогуляться, обнаружила церковь с работающим в ней мужчиной, без затей провела вторую половину дня этим летом, которое стало слишком уж затейливым, летом, когда она усложнила себе жизнь тем, что спала со слишком многими людьми, мало ела и плохо за собой ухаживала, но, уйдя с кладбища, почувствовала себя самой собой, такой свободной и полной надежд, какой не чувствовала себя уже давно.
Вот несколько вещей, которых она не помнила:
Она не помнила, что потом пришла обратно в кинотеатр.
Репетиция закончилась. Никого не было.
Она пошла их искать и нашла всех во дворе паба, где поела печеной картошки с бобами и сыром внутри, такой незатейливой, что никак не назовешь вкуснятиной, и на тот момент ее жизни, что касается еды, это было достижением. Актерский состав спектакля «Куда катился мир» возмущался тем, что она так и не появилась. Грейс рассмеялась над их возмущением и крепко обняла каждого – Джен, Тома, Эда, всех по очереди. Она обняла даже Клэр Данн, и все слегка офигели. «Жизнь слишком коротка, – сказала она Клэр. – Уймись». «Жизнь слишком коротка, – сказала она и Джен с Томом. – Если я вам нужна, я есть у вас обоих, во всяком случае пока, и этого, наверное, достаточно. Но если для вас это слишком непросто, тогда обломитесь».
После этого лета Джен с Томом исчезли из ее жизни. Возможно, даже вдвоем.
Это принесло некоторое облегчение.
Еще Грейс не помнила, что в тот вечер в кинотеатре встала на авансцене и произнесла слова о том, как вспоминала лицо матери, так что вся постановка стала вращаться вокруг этих слов, придав спектаклю «Куда катился мир» подлинную глубину, которой он ранее не достигал. Публика встала и устроила им овацию, а затем вся труппа, ну почти, подошла к ней с блестящими глазами и крепко обняла ее, ведь произошло что-то подлинное, а на следующий день незнакомцы, жители города и приезжие, раз за разом останавливали ее на улице, чтобы поблагодарить, и глаза у них блестели так же, как блестели глаза у подошедшей к ней труппы накануне вечером.
«Ты словно в буквальном смысле
И что же тридцать лет спустя? Она забыла о том, как стала другим человеком, забыла навсегда. Еще она забыла, что один из тех, кто останавливал ее на улице на следующий день, оказался уэст-эндским агентом по подбору актеров, который взял ее за руку и сказал: «Вы так хорошо говорили о матерях вчера вечером, и вы так хорошо играли мать в «Зимней сказке», а у меня есть роль в будущей рекламе, которая как нельзя лучше бы вам подошла, так что, если хотите, позвоните по этому номеру и договоритесь о кинопробах».
Когда впоследствии Грейс пытается найти старую английскую церковь, которую посетила три десятилетия назад и смутно запомнила как особое место, то натыкается на массивный проволочный забор, похоже, ограждающий бóльшую часть территории.
Забор – в два ряда. Между ними – недавно заасфальтированная дорога. На внешнем заборе объявление:
ТЕРРИТОРИЯ
С ГОРДОСТЬЮ ОХРАНЯЕТСЯ
И КРУГЛОСУТОЧНО ПАТРУЛИРУЕТСЯ
«СА4А»
ВНИМАНИЕ!
ЗАБОР ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ
ВЕДЕТСЯ ЗАПИСЬ
С КАМЕР ВИДЕОНАБЛЮДЕНИЯ
ДЛЯ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ И ОБНАРУЖЕНИЯ
НЕЗАКОННОГО ПРОНИКНОВЕНИЯ
И ПРОТИВОПРАВНЫХ ДЕЙСТВИЙ
Грейс немного прошла вдоль этих заборов, все еще надеясь, что повернула не в ту сторону.
Встретив женщину, которая выгуливала замызганную собачонку, Грейс спросила, нет ли здесь поблизости церкви со старым кладбищем вокруг.
Женщина покачала головой.
Затем она сказала:
Может, вы имеете в виду Оружия?
Вполне возможно, – сказала Грейс.
Она заброшена, в смысле, упразднена. Как сказать? Распущена. Этим путем больше не пройдешь. А раньше можно было.
Почему такой высокий забор? – сказала Грейс. – Это тюрьма?
Государственное учреждение для людей, которым не место в нашей стране, – сказала женщина. – Но вы можете попасть на кладбище, если дадите крюку. Идите по дороге вон там в конце, вниз по глухому переулку и вверх по пешеходной улочке, в конце перейдите через поле и следуйте по тропинке вдоль утеса.
Грейс спросила женщину, которая наклонилась, чтобы собрать собачье дерьмо в пакет, сколько туда добираться.
Полчаса – максимум, – сказала женщина.
Затем женщина швырнула пакет с дерьмом, словно пытаясь перебросить его через забор. Пакет застрял в колючей проволоке наружного забора, порвался и повис
на ней.
Яблочко, – сказала женщина.
Грейс удивленно посмотрела на нее.
Она хотела спросить женщину, зачем она это сделала.
Затем решила, что правильнее – лучше – будет не встревать.
Повернулась и зашагала обратно тем же путем, каким пришла.
Она направилась к побережью.
Британия ставила нынче в тупик.
Может, Яблочко – кличка собаки этой женщины?
Или женщина имела в виду, что попала в яблочко, швырнув собачье дерьмо в колючую проволоку? Как ребята зашвыривают кроссовки на линии электропередачи?
Ну и она это сделала, потому что не любит иммигрантов?
Или не любит «СА4А»?
Она это сделала шутки ради? С бухты-барахты?
Выглядела женщина прилично.
Забыть об этом.
Грейс и забыла.
Смотрите, как она шагает по размывающемуся краю восточной Англии, одновременно в будущем, настоящем и прошлом. Она не сходила с новой тропинки и держалась подальше от опасного края, как велели все таблички. Тем временем другие куски из спектакля по Диккенсу, с которым они тогда гастролировали, поднимались полностью оформленными из тех закутков ее памяти, где были когда-то похоронены.
«Могу ли я сказать о ее лице, – изменившемся, насколько я помню, исчезнувшем, насколько я знаю, – что его больше нет, если оно возникает здесь предо мною в эту минуту, так же отчетливо, как и любое лицо, на которое я бы решила взглянуть на многолюдной улице?»
Грейс совершенно не помнит, как стояла на эстраде кинотеатра, в темноте и на свету, и говорила эти слова, которые Дэвид Копперфильд говорит о своей покойной матери.
Но в тот вечер, когда канувшее в Лету лицо ее собственной матери спроецировалось в памяти Грейс, пока она говорила эти слова, случилось так, что некоторые зрители расплакались, проникнутые ярким, живым возвращением в
Она не помнила.
Когда слова из прошлого отступили и она зашагала дальше, Грейс задумалась об отношениях между людьми.
Чего люди хотят друг от друга?
Чего хотели ее мать и отец и чего у них вовсе не получилось?
Чего она хотела от Джеффа?
Чего она вообще хотела от себя или для себя?
Что дала ему Эшли и чего не дала или не могла дать Грейс?
Чего они друг от друга хотели, к примеру, в этом голосовании, которое раскололо страну, раскололо ее собственную семью, словно сырорезкой, нарезало ломтями саму повседневность, вызвав озлобленность, с которой никто не знал, что делать; в этом голосовании, которое многие люди использовали для оскорбления других людей, как бы те ни проголосовали; в этом голосовании, которое могло теперь стать проклятием для одного ее ребенка и чем-то вроде разрешения на низменное отношение к другим – для другого; в этом голосовании, настолько важном для нее и настолько отжившем для ярких молодых людей типа этой девушки Шарлотты, что она даже назвала его