Альфред Мейсон – Убийство в Розовом павильоне (страница 3)

– Он снят недавно? – спросил он.

– Да, для меня, – ответил Везермилль.

– И очень похож?

– Да.

– Как давно знакомы вы с мисс Целией?

Везермилль с недоверием взглянул на Гано.

– Всего две недели.

Гано приподнял брови.

– Вы встретились с нею здесь?

– Да.

– В игорном доме, вероятно? Или в доме кого-нибудь из ваших друзей?

– Совершенно верно, – ответил Везермилль. – Один из моих приятелей, встречавшийся с нею в Париже, представил меня ей по моей просьбе.

Гано передал портрет обратно и придвинулся ближе к Везермиллю. Выражение его лица смягчилось, тон был полон уважения.

– Я слышал кое-что о вас. Наш друг Рикардо рассказал мне вашу историю. Я расспросил его о вас, когда увидел вас на обеде. Вы не романтик, но кто из нас застрахован от обаяния женской красоты? Я знал женщин, за чистоту души которых я готов был бы поручиться, а между тем они являлись участницами зверских преступлений. Я видел, какими циничными и отвратительными становились они в момент произнесения приговора.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, – с полным спокойствием ответил Везермилль. – Но Целия Гарланд не принадлежит к числу таких женщин.

– Я и не говорю, что она принадлежит к ним, – продолжал Гано. – Но полиция уже просила меня принять участие в этом деле, а я отказался. Я ответил им, что в данный момент я – добродушный буржуа, наслаждающийся своим отпуском. Трудно, однако, забыть свою профессию, и я немного побеседовал с ними. Предупреждаю вас, дело это темное.

– Почему темное? – спросил Везермилль.

– Сейчас скажу, – ответил Гано, еще ближе придвигаясь к молодому человеку. – Вы поймете это сами. Сообщница находилась в доме. Кто-то впустил убийцу. Нет никаких признаков, указывающих на то, что туда вошли насильно. Ни один замок не был открыт отмычкой, на филенках не видно следов пальцев, ни один засов не взломан. В доме была сообщница.

Везермилль кивнул головой. Рикардо подвинулся ближе к разговаривающим. Но Гано в эту минуту не интересовался им.

– Теперь посмотрим, кто жил у госпожи Доврей. Список будет невелик. Госпожа Доврей имела обыкновение завтракать и обедать в ресторанах, и прислуга, жившая у нее, готовила ей только кофе утром и «сахарную воду» на ночь. Перечислим остальных. Во-первых, шофер Генри Серветац. В ту ночь его не было дома. Он вернулся рано утром.

– Ага! – многозначительно воскликнул Рикардо.

Везермилль даже не шевельнулся. Он продолжал неподвижно сидеть со смертельно бледным лицом.

– Погодите, – сказал Гано, – Серветац был в Шамбери, где живут его родители. Он уехал вчера двухчасовым поездом, а вечером был с ними в кафе. Сегодня утром его застали еще в постели. Я считаю возможным, что и Серветац принимал участие в преступлении. Мы это проверим впоследствии. Ясно во всяком случае, что не он открывал двери убийце, так как вечером был еще в Шамбери, а о преступлении стало известно в полночь.

Во-вторых, поденщица, жительница Экс-ле-Бэна; она являлась каждое утро в семь часов, а уходила в семь или восемь вечера. Иногда она оставалась дольше, но в тот вечер ушла до девяти часов (это доказано), а убийство было совершено позже. Остается, таким образом, Елена Вокье и, – он пожал плечами, – мадемуазель Целия.

Гано закурил сигару.

– Поговорим прежде о Елене Вокье. Сорок лет от роду, крестьянка из Нормандии, несколько корыстолюбивая, но честная и почтенная женщина. Поступила в услужение к госпоже Доврей лет семь тому назад. Она была ей скорее другом, чем прислугой. Заметьте это, господин Везермилль! Сколько случаев ей представлялось в течение этих семи лет принять участие в совершении такого преступления. Ее нашли связанной и одурманенной хлороформом. Остается мисс Целия. О ней ничего не известно. Вы сами ничего не знаете о ней. Она приехала в Экс-де-Бэн в качестве компаньонки госпожи Доврей… Молодая и красивая англичанка. Как она стала компаньонкой госпожи Доврей?

Везермилль беспокойно ерзал на стуле. Лицо его горело.

– Не знаю, – ответил он с некоторым смущением; казалось, он стыдится этого смущения, но, когда он продолжил, голос его звучал уже твердо: – Вот что я вам скажу, господин Гано! Вы говорили о женщинах, которые были на вид так невинны и оказались виновными. Но вам, конечно, известны также женщины и девушки, которые остаются незапятнанными и непорочными среди самой ужасающей обстановки.

Гано выслушал его, но не высказал ни подтверждения, ни отрицания. Он взял второй лист бумаги.

– Я сообщу вам кое-что о госпоже Доврей, – сказал он. – Вернемся к тому времени, когда она лет семнадцать тому назад вышла замуж за богатого фабриканта в Нанси, с которым встретилась в Париже. Муж ее умер семь лет тому назад, оставив ее очень богатой вдовой. Она питала страсть к драгоценным камням, которыми теперь не может уже наслаждаться. Она собрала целую коллекцию. Драгоценное ожерелье, известный драгоценный камень… она не могла успокоиться, пока не приобретала их. У нее в драгоценных камнях целое состояние… и колоссальное состояние! Она любила прихвастнуть своими драгоценностями и выставляла их напоказ и здесь, и в Монте-Карло, и в Париже. В сущности же она была очень добродушной и впечатлительной женщиной. Кроме того, она, как большинство людей ее класса, была до безумия суеверна.

Рикардо вздрогнул. Суеверна! Слово это пролило внезапный свет среди окружавшей его тьмы. Теперь он понял, что так смущало его последние два дня. Он вспомнил, где и когда видел Целию Гарланд, и понял, почему она сразу показалась ему знакомой.

– Прекрасно! – продолжил Гано. – Представим себе госпожу Доврей такой, какой она была богатой, тщеславной, легко увлекающейся, великодушной и до безумия суеверной – и перед нами объект, благоприятный для совершения какого угодно преступления. Сотни раз давала она возможность дурачить себя. Она как бы сама делала вызов каждому преступнику: прийти и ограбить ее. Семь лет подряд стояла у нее за спиной Елена Вокье, устраняя всякие беспокойства. Вдруг появляется ваша молодая приятельница, и вот госпожа Доврей убита и ограблена.

Везермилль закрыл глаза под влиянием душевной муки, и лицо его еще сильнее побледнело.

– Предположите, что Целия была одной из жертв, – воскликнул он.

Гано бросил на него сострадательный взгляд.

– Мы это увидим, быть может, – сказал он. – Я вот что хочу сказать. Мисс Целия могла участвовать в преступлении, совершенном в «Розовом павильоне», лишь постольку, поскольку дело касалось грабежа. Она узнала, быть может, слишком поздно, что грабеж должен осложниться убийством.

Картина, возникшая вдруг перед глазами Рикардо, становилась все ярче и яснее. Он вздрогнул, когда услышал, как Везермилль сказал твердым голосом:

– Мой приятель Рикардо может нечто прибавить к тому, что вы сказали.

– Я – воскликнул Рикардо.

Как мог догадаться Везермилль о том, что так ясно представилось ему?

– Да. Вы видели Целию Гарланд вечером до совершения убийства.

Рикардо с удивлением взглянул на своего приятеля. Ему казалось, что Гарри Везермилль совсем потерял рассудок. Ведь своим рассказом он подтвердит фактами подозрения полиции…

– За сутки до совершения убийства, – продолжал спокойно Везермилль, – Целия Гарланд проигралась в баккара. Рикардо видел ее в саду позади павильона, она была в истерическом состоянии. Позже в тот же вечер он видел ее со мной и слышал, что она сказала. Я просил ее прийти туда же на следующий вечер. Лицо ее изменилось, и она сказала: «Нет, у нас другие планы на завтра. Но послезавтра я буду ждать вас».

Гано подпрыгнул на своем стуле.

– И вы сообщаете мне это? – воскликнул он.

– Да, – сказал Везермилль. – Вы были так любезны и сказали, что я не романтик. Да, это верно. Я всегда смотрю в лицо фактам.

Гано несколько минут не спускал глаз со своего собеседника. Затем с почтительным видом склонился перед ним.

– Вы выиграли, – сказал он. – Я беру на себя это дело. – Но, – лицо его снова сделалось суровым, и он ударил кулаком по столу, – я доведу это дело до конца, будь его обстоятельства для вас хуже смерти.

– Только этого я и хочу, – ответил Везермилль.

Гано пошел к телефону и вскоре вернулся обратно.

– Мы начнем с самого начала, – сказал он. – Перрише, жандарм, открывший это преступление, будет сейчас здесь. Мы отправимся с ним на виллу, а по дороге он подробно расскажет, что он открыл и как. Затем мы осмотрим все помещение. За исключением того, что тело госпожи Доврей перенесено из гостиной в ее спальню и окна открыты настежь, все в доме осталось по-прежнему.

– Можем мы сопровождать вас? – спросил Гарри Везермилль.

– Да, но с одним условием: вы не должны задавать никаких вопросов и отвечать только тогда, когда я вас спрошу. Слушайте, наблюдайте, изучайте, но не прерывайте.

Вид Гано теперь изменился. Он оживился, во всех его движениях проглядывала уверенность в себе. Обратившись к Рикардо, он спросил:

– Готовы вы подтвердить под присягой то, что видели и слышали в саду? Это очень важно.

– Да, – ответил Рикардо.

Но он промолчал о той картине из своих воспоминаний, которая так ясно и внезапно воскресла перед ним и казалась ему весьма важной.

Концертный зал в Лемингтоне. Многочисленная публика, преимущественно дамы. Эстрада в конце зала и на ней – черная палатка. Какой-то господин, напоминающий своей выправкой военного, ведет прелестную девушку с чудными волосами, в черном бархатном платье с длинным шлейфом. Она движется как во сне. Полдюжины человек из собравшейся публики входят на эстраду, тесьмой связывают девушке руки за спиной и кладут печати на тесьму. Затем ее отводят в палатку и на глазах у зрителей привязывают к скамье. Дверь палатки закрывают; люди, привязывавшие девушку, спускаются с эстрады в зал, и свет гаснет. Зрители находятся в напряженном состоянии, как вдруг среди тишины и мрака на эстраде раздаются звуки тамбурина. Удары и стук разносятся по всему залу, а в том месте, где находится дверь палатки, появляется беловатое туманное пятно, которое постепенно увеличивается и принимает очертания женской фигуры.