Альфред Мейсон – Убийство в Розовом павильоне (страница 4)

Мало-помалу ясно выделяется темное лицо восточного типа, и низкий голос рассказывает нараспев о Ниле и Антонии. Затем видение исчезает и снова слышны тамбурины и цимбалы. В зале становится светло, дверь палатки открывается; девушка в черном бархатном платье по-прежнему привязана к скамейке.

Это был спиритический сеанс, на котором Рикардо присутствовал года два тому назад. Молодая девушка с прекрасными волосами, в черном бархатном платье, медиум, это была Целия Гарланд.

Такова та картина, которая представилась Рикардо и заставила его прийти к ужасному заключению после рассказа Гано о госпоже Доврей. «Легко увлекающаяся, великодушная и до безумия суеверная, объект, благоприятный для совершения какого угодно преступления». – Таковы ведь были слова Гано.

Рикардо взглянул на Везермилля, думая о том, сказать или нет то, что ему известно о Целии Гарланд. Но он не успел еще решить, что делать, как кто-то постучал в дверь.

– Это Перрише, – сказал Гано, надевая шляпу. – Идем в «Розовый павильон».

Глава 3

Перрише был молодой толстенький человек с румяным красивым лицом и такими светлыми волосами, и усами, что они казались серебряными. Он вошел в комнату с чрезвычайно важным видом.

– Ага! – сказал Гано с лукавой улыбкой. – Вы поздно легли спать прошлой ночью, мой друг. А между тем вы встали достаточно рано, чтобы прочесть газеты. Так вот, я имею честь быть вашим товарищем по ведению этого дела.

Перрише покраснел и в замешательстве стал мять свою фуражку.

– Вы изволите смеяться надо мною, – сказал он. – Ведь не сам я назвал себя способным малым. Что ж! Я не отпираюсь, что мне это приятно.

Гано похлопал его по плечу.

– Можете себя поздравить! Идем же!

Все четверо спустились с лестницы. Пока они шли к «Розовому павильону», Перрише подробно рассказал, что случилось в эту ночь.

– Я проходил мимо ворот виллы в половине десятого, – рассказывал он. – Ворота были заперты. За стеной виднелся яркий свет в комнате второго этажа. Нижнего ряда окон я не мог видеть. Через час я возвращался обратно и, вновь проходя мимо виллы, заметил, что света на втором этаже больше нет, а ворота открыты. Я вошел в сад и направился по аллее, проходящей мимо главного входа. Последний находится не с той стороны виллы, которая выходит на улицу, а с противоположной. Когда я вышел на открытое место, где устроен поворот для экипажей, я увидел, что весь дом погружен в темноту. Все окна нижнего этажа с деревянными решетчатыми ставнями были закрыты. Я дернул одну из них – крючки и запоры были в исправности. Окна второго этажа были также закрыты. Нигде никакого света. Я вышел из сада и закрыл за собой ворота. Через несколько минут я услышал бой часов.

Было ровно одиннадцать. Час спустя я снова сделал обход и к великому своему удивлению увидел, что ворота опять открыты. А ведь я оставил их закрытыми, и в доме было темно. Я взглянул на окна вверху и увидел, что в мезонине под крышей горит яркий свет. Час тому назад там было темно. Я остановился и несколько минут смотрел на свет, ожидая, что он погаснет. Но он продолжал гореть. Свет и дважды открытые ворота показались мне подозрительными. Я вошел в сад, по на этот раз с большей осторожностью. Ночь была светлая и, хотя луны не было, я все видел, даже не зажигая фонаря. Когда я проходил мимо главного входа, оказалось, что ставни одного из окон нижнего этажа и само окно, доходившее до земли, раскрыты настежь. Я подошел к окну и направил туда свет своего фонаря. Окно находилось в углублении стены со сводом в виде арки и было занавешено с двух сторон портьерами. Последние были закрыты, и через щелочку между ними я мог видеть только узкую полосу комнаты. Я осторожно вошел туда, стараясь не оставлять следов на траве перед окном. При свете фонаря я увидел на полу опрокинутый стул, а с правой стороны, под одним из трех окон, лежащую женщину. Это была госпожа Доврей. Она была в платье. Туфли ее были запачканы грязью, точно она гуляла после дождя. Вы помните, вероятно, что между шестью и восемью часами вечера шел дождь.

– Да, – сказал Гано, кивая головой в знак согласия.

– Она была мертва. Лицо ужасно распухло и почернело, а вокруг шеи – веревка, до того стянутая, что я не сразу заметил ее. Я отправился к телефону в передней и дал знать о случившемся полиции. Затем я осторожно поднялся наверх, осматривая по дороге двери. Я не входил ни в одну, пока не добрался до комнаты под крышей, где горел свет. Я нашел там Елену Вокье; она лежала в постели и страшно храпела.

Разговаривая, они дошли до угла улицы и завернули за него. В нескольких шагах, у ворот, охраняемых жандармом, стояла группа людей.

– Вот мы и у виллы, – сказал Гано.

Они увидели, что из окна второго этажа смотрит на них человек, который тотчас же скрылся.

– Это Бенар, полицейский комиссар Экс-ле-Бэна, – сказал Перрише.

– А окно, из которого он смотрел, – спросил Гано, – должно быть окно той комнаты, где вы видели свет в половине десятого, когда делали первый обход?

– Да, – ответил Перрише. – Так оно и есть.

Они остановились у ворот. Перрише сказал несколько слов жандарму, который немедленно открыл им ворота, и все четверо вошли в сад.

Глава 4

Аллея, обсаженная высокими деревьями и кустарниками, вела прямо к задней стороне дома. Навстречу вышел маленький, чистенький, похожий на военного человек с остроконечной бородкой и худощавым лицом. Это был Луи Бенар, полицейский комиссар.

– Наконец-то вы согласились помочь нам, – сказал он, протягивая Гано руки. С нашей стороны вы не встретите ничего, кроме желания подчиняться вашим указаниям. Все мы страстно хотим найти убийцу. Бог мой, какое преступление! И замешана в нем такая молодая девушка! А, впрочем…

– Вы, следовательно, твердо убеждены в этом? – резко спросил его Гано.

Комиссар пожал плечами.

– Сами увидите, в чем тут дело, – ответил он.

С левой стороны виллы, на полдороге между нею и воротами, шла другая аллея для экипажей. У самого начала ее стоял молодой, крепкого сложения человек в черных туфлях.

– Шофер? – спросил Гано. – Я хочу поговорить с ним.

Комиссар подозвал шофера.

– Серветац, – сказал он, – вы должны отвечать на все вопросы, которые этот господин задаст вам.

– Само собой, господин комиссар, – ответил шофер. Он держал себя сдержанно, но отвечал охотно, причем на лице его не видно было ни малейшего страха.

– Как долго служили вы у госпожи Доврей? – спросил Гано.

– Четыре месяца. Я привез ее в Экс-ле-Бэн прямо из Парижа.

– А так как родители ваши живут в Шамбери, то вы пожелали воспользоваться этим случаем и провести там один день?

– Да.

– Когда вы просили отпуск?

– В субботу.

– Вы просили, чтобы вас отпустили во вторник?

– О, нет! Я просил отпустить меня тогда, когда будет удобно госпоже Доврей.

– Так, – сказал Гано. – Когда же госпожа Доврей сказала вам, что вы можете поехать во вторник?

Серветац колебался; на лице его выразилось смущение, и он ответил уклончиво.

– Уйти во вторник мне разрешила не госпожа Доврей.

– Не госпожа Доврей! Кто же в таком случае? – спросил Гано.

Серветац взглянул по очереди на серьезные лица стоявших перед ним людей.

– Барышня Целия сказала мне это.

– О… – протянул Гано. – Барышня Целия! Когда же она сказала вам?

– В понедельник утром. Я чистил машину. Она подошла к сарайчику с букетом цветов, которые только что срезала в саду, и сказала: «Я была права, Альфонс. У госпожи Доврей доброе сердце. Вы можете ехать завтра поездом, который уходит в час пятьдесят две минуты и приходит в Шамбери в два часа девять минут».

Гано удивился.

– Так и сказала? – Он поднял палец и сказал серьезно. – Будьте осторожны, Серветац!

– Так она и сказала.

– «Я была права, Альфонс. У госпожи Доврей доброе сердце»?

– Да.

– А говорила она с вами раньше, до вашей поездки в Шамбери? – спросил Гано, не спуская пристального взгляда с шофера.

Лицо Серветаца становилось все более и более растерянным. Гано внезапно повысил голос.

– Вы колеблетесь? Говорите правду, Серветац.

– Я все время говорю правду, – ответил шофер. – Это верно, я колеблюсь… Сегодня утром я столько наслушался от людей… Я не знаю, что думать. Барышня Целия всегда была так добра и внимательна ко мне… Но… – он с отчаянием решимости продолжил, – она сама сказала мне в субботу, чтобы я отпросился на день в Шамбери.

Слова эти привели в ужас Рикардо. Он с сожалением взглянул на Везермилля. Но последний составил, по-видимому, свое собственное мнение. Он стоял, устремив мрачный взгляд на шофера и наклонившись в его сторону. Бенар также составил свое мнение. Он то и дело пожимал плечами. Гано сделал шаг вперед и ласково положил руку на плечо шофера.

– Друг мой! – сказал он. – Расскажите нам все по порядку, как это случилось.

– Барышня Целия, – сказал Серветац, и в голосе его слышалось неподдельное чувство огорчения, – пришла ко мне в сарайчик утром в субботу и приказала подать машину после полудня. Затем она поговорила со мной немного, как это часто делала. Она сказала, что слышала от кого-то, будто мои родители живут в Шамбери, а потому я, вероятно, не прочь, чтобы меня отпустили к ним. С моей стороны будет нехорошо не повидаться с ними.

– Это все?

– Все.