Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 8)

Между тем солнце почти совсем окончило свой дневной путь и огненным шаром стояло над самым краем зеркальной поверхности моря; мало-помалу погружалось оно в волны, золотя последними лучами и воду, и корабль, и горы Истрии, и небеса; наконец оно совсем закатилось и наступил вечер — золотистый итальянский вечер. Мусульмане тихо поднялись со своих мест, сначала совершили предписанные Кораном омовения, потом обратились лицом к пылавшему закату и, павши ниц, стали молиться. На шканцах раздается веселый смех; этот великолепный закат солнца едва обратил на себя внимание франков, которые почтили его лишь мимолетным восклицанием; матросы с обычным усердием делают свое дело и только по спущенному флагу знают, что миновал день; а на передней палубе, на самом неудобном месте, турки лежат распростертые в ревностной молитве, опускают головы долу и, медленно подымаясь, восклицают: «Ля иллаха иль Аллах!» («Нет Бога кроме Бога!»)… Какая противоположность!

Настала ночь. Наше судно стремительно подвигалось вперед, мощно рассекая пенившиеся волны, которые искрились бесчисленными огоньками и волшебным светом освещали темную громаду корабля. Чудная ночь приковала нас к палубе. То была настоящая южная ночь, о которой мы в Германии едва можем составить себе понятие. Теплый ветер, доносившийся с итальянских берегов, придавал ей удивительную мягкость, но она была в то же время так прохладна, что вполне освежала после жаркого дня. Мне казалось, что знакомые, милые звезды еще приветнее и ярче на нас смотрят, как будто все здесь прекраснее и мягче, чем у нас. Поздно пошел я в каюту и улегся на одну из коек, но нескоро привык к треску корабельных стен, стукотне машины и содроганию всего парохода, пока наконец глаза мои сомкнулись, и я заснул.

К четырем часам утра большинство пассажиров уже собралось на палубе. Матросы усердно мыли палубу, что делается ежедневно на всяком корабле. В половине пятого из-за далматских гор выглянуло солнце и облило золотом неизмеримую ширь зеркального моря. Наши мусульмане опять молились или читали Коран. Мы быстро подвигались вдоль далматского берега; он часто пустынен и бесплоден, но иногда виднеются премиловидные селения, окруженные масличными рощами. Последние забираются даже довольно высоко. Между нами и берегом было много островков. Чайки большими стаями кружились над пароходом или отдыхали, качаясь на волнах. Мимо нас то и дело мелькали бриги и трехмачтовые суда, направлявшиеся к Триесту. После полудня на горизонте показался остров Сант-Андрэ; к вечеру мы проскользнули между островами Лиссой и Бури. Пароход наш прошел так близко от первого, что в зрительную трубу мы могли рассмотреть людей, ходивших по улицам городка Лиссы. Мало-помалу земля исчезла с нашего горизонта, только на закате солнца мы еще раз увидели ее гористые очертания.

На третий день плавания мы вовсе не видели земли. Как-то странно думать, что плывешь по неизмеримым безднам, так одиноко, далеко от человеческой помощи; эта мысль возвышает человека в собственном мнении. Наши вчерашние спутники, крикливые чайки, исчезли; зато появились дельфины, то поодиночке, то целыми обществами. Они играли вокруг парохода, и мы приветствовали их радостными криками.

Девятого июля только что потухли огни на сторожевой башне острова Корфу, когда пароход «Мамудие» вступил в узкий пролив, отделяющий этот величайший из Ионических островов от материка. Бесчисленные виллы, апельсиновые рощи и виноградники этого прелестного острова еще были погружены в предрассветный сумрак, а город покоился в ночной тишине, когда мы бросили якорь в виду Корфу. С одного из фортов, построенных на мелких островках, раздались два пушечных выстрела — привет рождающемуся дню. Со всех бастионов крепости отвечали веселыми звуками сигнальных рожков и барабанным боем. Багряные облака над вершинами албанских гор побледнели при первых лучах солнца, шпиль сторожевой башни над маяком загорелся, словно пламенем, город и море подернулись золотистым туманом. Вся эта чудная картина так и горела в блеске солнца. Панорама была восхитительная.

«Морская вода, словно изумруды и сапфиры, растопленные солнцем из синевы небес и зелени берегов. Всюду такое мерцание и блеск, в струях электрическая дрожь, в воздухе волшебство, волны так упоены светом, солнце и эфир льнут к ним, и в ответ на их ласки они отзываются такою белоснежною пеной, что упоенная душа замирает от восторга».

С моря Корфу представляется красивейшим городом, какой только можно вообразить себе. На крутых утесах стоят горные крепостные башни; по их стенам и зубцам, так же как на неприступных скалах, растут кактусы. Растения, встречающиеся в наших садах лишь в виде малорослых представителей, здесь, под солнцем Греции, разрастаются в кусты и деревья, а между домами города, построенного уже совершенно на восточный лад, цветут и зреют в своей темной зелени золотые апельсины. Греческие церкви с низкими прорезными колокольнями стоят рядом с жилищами переселившихся сюда англичан, и южные террасы перемешиваются с северными черепичными кровлями. Улицы тянутся по широким уступам, высеченным в береговых утесах, или вьются по отвесным скалам на такой крутизне, что издали кажется, будто дома верхней улицы стоят на крышах домов находящейся ниже. Повсюду с величайшим тщанием разведены садики, и везде, где только выдалась на скале площадка, заботливо насажены цветы. Зеленеющие сады и масличные рощи, уютные виллы и виноградники с обеих сторон обрамляют эту волшебную картину.

Море оживлялось присутствием бесчисленного множества рыбачьих лодок, которые сновали между целой флотилией военных и торговых судов. Некоторые подошли к нашему пароходу и приглашали нас съездить на берег. Эти люди в своих странных, чуждых европейскому глазу костюмах так же свободно двигались по волнам, как серебристые серокрылые чайки, которые сотнями скользили по лазурной поверхности моря. Мы сошли в одну из лодок и направились к берегу. Английский солдат в красном мундире отворил узкую калитку в воротах и впустил нас в город. Проникнув туда, западный житель тотчас чувствует себя перенесенным в какую-то сказочную страну: все ему ново, все не по-нашему. Он слышит речи на неизвестных ему языках, видит одежды и ткани, базары и лавки, храмы и дома, людей и зверей, цветы и плоды — все новое. Тут впервые юг расточает ему свои дары. За одну копейку продают вам две такие громадные фиги, о каких вы и не слыхивали; лимоны, апельсины, заманчивые абрикосы и персики еще дешевле.

Мы бродили по городу и всходили на высокие утесы, где возведены прочные и обширные крепостные укрепления. Они, как известно, выстроены англичанами и расположены очень удобно; самый город, напротив того, угловат и местами очень узок, хотя, впрочем, есть в нем довольно просторные площади. На самой обширной, лежащей против губернаторского дома, разведен парк.

С верхнего укрепления, на котором находятся маяк и сигнальная башня, открывается превосходный вид на остров: он расстилается под ногами, как сплошной цветущий сад, ограниченный высокими горами, которые в некотором расстоянии от города совершенно закрывают перспективу. Всюду заметна мощная жизненность природы: растительность чисто южная и по причине перепадающих здесь дождей очень роскошная, фауна та же, что в живописных горах противолежащей Албании, или та же, что в соседней Греции. Мы убедились в этом, осматривая небольшую коллекцию чучел здешних птиц.

В Корфу слышишь английскую, греческую, итальянскую, французскую и немецкую речь; не менее разнообразно и население. В толпе живописно драпированных широкими тканями греков и турок попадаются европейцы в узких, обтянутых платьях; их фраки и французские перчатки неприятно поражают рядом с торжественной одеждой греческого духовенства или с пестрым, женственным костюмом албанских воинов; появление трезвого, прозаического европейца нарушает пламенный колорит южной картины.

После полудня «Мамудие» отплыл из Корфу в дальнейший путь. Очаровательный остров еще долго виднелся на горизонте. К вечеру мы прошли мимо Сан-Маура, потом мимо Итаки; Занте^[22] остался у нас слева.

Обыкновенно пароходы идут от Корфу до Сиры не больше 30 или 36 часов. Но на этот раз довольно сильный противный ветер задержал нас долее, так что мы прибыли в Сиру только утром 11 июля. Большинство пассажиров успело пострадать от морской болезни, и все были крайне довольны, что достигли наконец гавани. Волнение было еще сильное.

Ничего не может быть уморительнее тех гримас, которые выделывают одержимые этой странной болезнью. Я почти совсем не страдал от качки парохода, а потому был способен подмечать все комические сцены, свидетелем которых мне пришлось быть. Те из несчастных, кому приходилось совсем плохо, с трагическою решимостью платили свою дань морским божествам. Забавно было смотреть, как один за другим покидали свою койку и, судорожно сдерживаясь, с платком у рта, поспешно выбирались из каюты на палубу «подышать свежим воздухом». Многие вовсе не могли встать с коек и спокойно переносили на месте все козни, предназначенные судьбой. Особенно жалки были женщины. Сквозь дверь их каюты слышались вопли и стенания, и так как состояние туалетов при таком недуге не позволяло им показываться из своей тесной конуры, то они в самом деле были в жалком положении. Утверждают, что морская болезнь располагает к абсолютному равнодушию; я положительно могу засвидетельствовать, что она причиняет на корабле самый невообразимый беспорядок^[23].