Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 56)
Верблюды и лошади в Хартуме ценятся дороже невольников, и потому хозяин редко соглашается заплатить выкупные деньги; к тому же невольник продолжал бы отрезать уши ослов или верблюдов до тех пор, пока хозяину его не наскучило бы платить за них.
Зная судьбу негров, в этом обычае нельзя найти ничего предосудительного, исключая мучения животных, но все-таки он доказывает известную долю коварства. Этот порок вместе с неблагодарностью встречается у негров постоянно. Мы сами по опыту убедились в последней. По прибытии нашем в столицу Кордофана мы узнали, что сын изгнанного из Дарфура «султана» Абу Медина[136] живет здесь в крайней нищете. Барон решился взять его к себе и, если он будет согласен, увезти его с собой в Европу. Перед тем он уже был раз в Англии и ему так понравилось там, что он очень желал опять вернуться в Европу. Аабд-эль-Самаахт[137] предстал перед нами в лохмотьях и, казалось, пришел в восхищение от представляющейся ему возможности улучшить свое положение. Он упал ниц, поцеловал ноги барона и воскликнул: «О господин, я твой раб, делай со мной что хочешь, я недостоин твоей милости!» Барон подарил ему платье и денег, ел с ним за одним столом и обращался с ним с любовью и уважением. Но не прошло и восьми дней, как неблагодарный принц обокрал и оставил нас.
Я мог бы рассказать факты, которые как бы подтверждают мнение, что чернокожие склонны ко всем порокам. Но это утверждение было бы основательно лишь в том случае, если бы мы признали белых беспорочными; а к несчастью, это далеко не справедливо, особенно относительно людей, удаленных от родины. Еще очень сомнительно — кто обращается более жестоким образом: негр ли с побежденным европейцем или европеец с попавшимся ему в руки негром. Одно воспоминание о только что описанной охоте за рабами не может расположить нас в пользу белых. Я нахожу очень понятным, что негр в неволе забывает все добродетели свободного человека и принимает зато все пороки раба; понятно также, что, наученный страданиями своих обращенных в рабство братьев, он до глубины души ненавидит белых людей. И эта часто слишком хорошо оправдываемая ненависть кажется туркам предлогом для жестокой охоты за рабами. Они не думают о том, что предшественники их посеяли худые семена, которые всходят теперь; они забывают, что сами заложили зародыш ужасной губительной войны. Негр, которого все путешественники по Белому Нилу единогласно описывают как добродушного, беспечного человека, превращается во время войны с турками в тигра. Неудивительно, что грубый, невежественный обитатель девственных лесов, чтобы спастись от угрожающей ему при появлении врагов страшной судьбы, защищает святейшее благо человечества, свою свободу, с мужеством, достойным более образованных и развитых людей; неудивительно также, что он кроваво мстит своим врагам, которые с огнем и мечом врываются на его землю; что он сам из мести грабит их собственность, преследует всех путешественников, принадлежащих к ненавистному народу, и вообще всех белых и объявляет открытую и тайную войну всему племени своих мучителей. Мы менее строго будем судить об ужасном обычае абиссинцев убивать всех пленников, если вспомним, что путь этих врагов обозначался ужасом и проклятием, несчастием и отчаянием. Ненависть темнокожих племен вполне оправдывается; жестокость, с которою они убивают всякого попавшегося им в руки белого, есть только следствие этой ненависти, которая, к несчастью, имеет слишком хорошее основание. Охота за рабами — вот что преграждает путешественнику дорогу во Внутреннюю Африку.
Степь
Необозримо простерт пред тобою лес трав непролазный.
Редко лишь куст кое-где свои ветви простер.
Робко в тот лес ты вступаешь, отныне со львом и пантерой,
С племенем жадным гиен разделишь ты приют.
Прежде чем я поведу моих читателей в Кордофан, я принужден обратить их внимание на ту область, по которой нам теперь предстоит путешествовать. Так называемая хала Северо-Восточной Африки не есть южноамериканская саванна и не южнорусская степь: она составляет соединительное звено между пустыней и первобытным лесом, стоя как раз посреди между обоими. Мы назовем ее степью, так как слово это всего более соответствует ее значению; такие местности тянутся широким поясом по Африке, переходя к югу непосредственно в первобытные леса, а к северу в пустыню. Переход этот, однако, совершается так постепенно, что часто не знаешь: находишься ли еще в степи или в пустыне, в хала или в первобытном лесу.
Путешественник, переходя 17° с. ш., вступает в область степи; перед ним расстилается равнина, решительно необозримая для глаз. Кое-где на ней подымается холмик или небольшой горный хребет; но горы здесь никогда не бывают такими мертвыми и обрывистыми, как в пустыне. Преобладающей горной породой является песчаник, самый песок сильно окрашен окисью железа, а в некоторых местах до такой степени богат содержанием железа, что туземцы прямо устраивают примитивную шахту и добывают ценный для них металл. Во всех прочих рудах чувствуется недостаток. Ископаемых горючих веществ нет совсем, а представителями солей служат только весьма немногие виды их. Характер степи далеко не так суров, как пустыни: между тем как в последней первичные породы появляются часто, в первой гранит, сиенит, порфир и базальт — исключение.
Этот менее суровый характер проявляется еще резче в растительном царстве, но всего более в животном. То обстоятельство, что степь, лежащая в области тропических дождей, гораздо богаче растительностью, нежели сожженная вечным солнечным жаром пустыня, и что богатство фауны идет параллельно с флорой — это до такой степени общеизвестная, понятная истина, что нам нечего указывать на нее. В противоположность пустыне степь расцвечивает с необыкновенным разнообразием своих животных и свои растения; между тем, как мы уже видели, пустыня придает своим обитателям, за немногими исключениями, весьма однообразный наряд. В хала травяные стебли достигают от шести до восьми футов высоты; как число видов, так и экземпляров становится очень велико; кустарники сплачиваются гуще, деревья достигают значительной высоты, и многие существа одеты уже здесь в яркий и красивый наряд.
В странах, которые нам удалось посетить, тотчас же по вступлении в степь путешественник попадает в довольно высокий травяной лес, прерываемый только отдельными, относительно редкими деревьями. Трава эта часто на протяжении целых миль — несносный асканит, в высшей степени мучительное для всех путешественников растение, так как при малейшем прикосновении к его семенным шишкам отделяется множество желтых, похожих на кактусовые, колючек, проникающих сквозь самое плотное сукно. Их обыкновенно замечаешь только тогда, когда они уже вызвали нагноение. В других местах большие пространства покрыты травой, колосья которой пристают к платью; на иных попадается очень острая осока, отличающаяся чрезвычайно благовонными колосьями, и, наконец, местами встречаются всевозможные колючие, режущие и жгущие растения и злаки, переплетенные самым беспорядочным образом.
Посреди всего этого возвышаются деревья и кустарники. Всего чаще попадаются несколько видов мимоз и одно бобовое растение, известное у туземцев под именем мурдж, которое они очень ценят вследствие того, что древесина этого кустарника дает огниво для трения[138]. Их верблюды любят сочные верхушки ветвей с мелкими листьями и обгладывают кустарники насколько могут. Уже попадающийся часто и в Египте оэшр
В таком лесу часто замечают искусные постройки термитов, в которых в свою очередь гнездятся другие животные. Из чащи травы раздается иногда звучный крик маленькой нубийской дрофы, которую туземцы зовут, по крику, макхар; а иногда над стеблями вдруг появится головка антилопы. В особенности многочисленны здесь газели, которые мне встречались стадами в тридцать и более голов; они отличаются миловидностью и быстротой движений, так что их принимаешь скорее за игру собственного воображения, нежели за живые существа. На песке всюду видны следы больших степных животных. След страуса сменяется следом антилопы, а нередко и жирафа. Вот приблизительно первое впечатление, которое производит хала на путешественника. Однако оно изменяется смотря по времени года. В то время как степь в дождливое время похожа на цветущий сад, в засуху, то есть в месяцы с февраля по май и июнь, она представляет в самом деле ужасающее зрелище.
Хуар (множественное от хор — дождевой поток) высохли, деревья лишились своего лиственного покрова, травы засохли; взор всюду встречает однообразную сожженную равнину соломенно-желтого цвета, над которой южный ветер разносит облака пыли. Большие пространства травяного леса вытоптаны пасущимися стадами скота и похожи на побитое градом поле. Все свежее, живое, красивое исчезло, осталось только мертвое, увядшее, неприятное. Хамсин унес красу кустарников — их листья и цветы; сквозь мутный, туманный, наполненный пылью воздух повсюду видны только одни частые шипы. Резвые газели перешли в низины; но ядовитые змеи, опасные скорпионы, противные тарантулы, пауки и другие неприятные насекомые весело возятся на тех же местах, где прежде кормились газели. Над обширной равниной светит раскаленное африканское солнце. Усталые и вялые бродят млекопитающие; для них наступило тяжелое время, и только разные ядовитые существа и расцвеченные всеми красками невинные ящерицы очень довольны погодой. Человеку кажется, что ему придется умереть от жары и утомления в этих местах.