Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 55)

К нам подошел египтянин, чауш, или унтер-офицер взвода солдат, стоящих на карауле. «Видишь ли, господин, Аллах благословил наш поход, и мы были счастливы. Мы разорили пять деревень и умертвили более пятисот нечестивых. А я келяб, а я малаин, я аллах уркус^[134]. Постойте, я помогу вам!» Изверг схватил в одну руку хлыст, в другую музыкальный инструмент, тряхнул обоими и приказал неграм через толмача петь и плясать. Вот какова охота за рабами, которую открыто ведет правительство! Неудивительно после того, что ею занимаются и частные люди.

Между Обеидом и Белым Нилом живут кабабиши, разбойническое кочующее племя, номинально также подвластное туркам. Двадцать или тридцать из этих номадов садятся на своих быстроногих, выносливых коней и несутся к горам. Прежде чем весть об этом успеет дойти до отважных жителей гор, они врываются в какую-нибудь деревню, похищают десять или двенадцать детей; а когда негр схватится за оружие, то их уже и след простыл.

После этого набега в лагерь номадов являются торговцы рабами, покупают детей и уводят их в Обеид. Мальчиков или берут в солдаты, или делают из них, так же как из девочек, служителей, рабов для знатных и богатых. Счастье для них, если они достанутся кроткому египтянину или турку; но горе, если злая доля кинет их в руки нубийца, кордофанца или европейца. Хлыст из бегемотовой кожи разорвет им спину, прежде чем они достигнут юношеского возраста.

Жестокое обращение продолжается и после того, как они найдут себе господина. Правда, что негр в рабстве совсем другой человек, чем на свободе, в своих родимых горах. Как всякий притесненный и к тому же неразвитой человек, он становится коварным, хитрым и злым. Его энергия переходит в упрямство, военное искусство — в хитрость и коварство, его кровавая ненависть к враждебному племени — в преступность, прежний воин становится опасным убийцей. Раб, не могущий разорвать свои цепи, измышляет средства отомстить тем, которые сковали их для него. Ему все равно, достанется ли он мягкому или суровому господину; он одинаково ненавидит как того, так и другого. Но в этом виноваты одни белые! Они отняли у него, быть может, жену, детей, разлучили со всем, что было ему дорого, лишили его свободы и взамен всего этого предложили постыдное рабство, человека унизили до степени животного.

Путешественник, вступающий в столицу Кордофана, видит, что невольники исполняют должность служителей как знатных, так и простых; что на них навьючивают труднейшие работы и налагают тяжелые цепи, чтобы предупредить их бегство: неприятно отдается звук этих цепей в сердце каждого честного человека, который видит рабство во всей его отвратительной наготе. Возможно ли упрекать несчастного невольника, когда он стремится подышать чистым воздухом своих родных гор, вместо мучительной пыли степи, которую он должен превратить в плодородное поле? Неужели преступно его желание высвободить свою изорванную кнутом спину от гнетущего ярма и с копьем в руке свободно выступить против того, который годами держал его в постыдном рабстве?

Он убегает в цветущие леса своей родины, к своим братьям по племени. Но ужасное наказание ждет его, если эта попытка бегства не удается и его поймают снова! Рабовладелец не выпустит добровольно своего негра, которым может распоряжаться по произволу, точно бессловесным животным. И какое бывает горе, когда умрет такой невольник! Как жалеет его господин те двести или триста пиастров, которые он стоил ему!

Но в несравненно сильнейшую ярость впадает рабовладелец, если его рабу удастся убежать от него! Он наперед клянется в жестокой мести и в бесчеловечном наказании. Затем он отправляется к известному роду людей, исполняющих обязанность гончих собак Северной Америки; приводит их в свое жилище, показывает след убежавшего и обещает им известную сумму денег, если они поймают его. Человеческие ищейки приготовляются ловить его; вооружаются пистолетами, огнестрельным оружием и копьем и берут с собою цепи, гвозди и топор, чтобы на месте же смастерить шэбу. Из тысячи следов они умеют открыть след бежавшего.

После охоты, продолжающейся целые часы и дни, им действительно удается поймать раба или убить, если он не отдастся живым в руки. В первом случае они приводят несчастного обратно к его господину. «Свяжите его и привяжите к этой перекладине!» — приказывает он остальным. Приказание тотчас же исполняется. Палачи, которые должны наносить удары кнутом, получают столько опьяняющей меризы, сколько в состоянии выпить. Истязание начинается; мученик не издает ни единого звука. Кожа на его спине уже разорвана, кровавый кнут впивается в его обнаженные мышцы, оторванные куски мяса летят во все стороны. Мученик молчит: он потерял сознание или умер. Я сам видел одного человека, который вынес подобное истязание и остался в живых.

Мы находились в пограничной деревне Мелбес в Кордофане; это было в мае 1848 года. Мой слуга Мохаммед сдирал кожу с нескольких больших грифов, и мясо их лежало большими кучами вокруг нашей хижины. Грифы питаются только гнилым мясом и сами принимают его запах, так что в коллекциях дурно пахнут в продолжение нескольких лет, несмотря на камфару и другие сильные средства. Нубиец мой набил себе нос луковицами, чтобы иметь возможность выдержать вонь этих птиц.

Вдруг к нему крадучись подошел человек и с мольбой обратился по-арабски со следующими словами: «Я ахуи, берахметлилляхи, вурассулу Мохаммед, эти ни хаза эль лахем»^[135].

Удивленный, вышел я из моей ребуки. Передо мной стоял человек, нет, его уже нельзя было назвать человеком, передо мной стоял человеческий скелет, с безжизненными глазами, с ногами, скованными цепью, весом более чем в 10 фунтов, с спиной, покрытой восьмью или десятью гниющими ранами длиною в 4–8 дюймов, шириною в 1–2 дюйма. Все тело его дрожало от слабости: он опирался на палку, чтобы поддержать свой слабеющий, бессильный остов. «Уже одна походка человека показывает стремление его духа к высшему, небесному, божественному» — так объясняют обыкновенно то, что человек ходит прямо, на двух ногах. Возможно ли было сказать это в настоящем случае? Если бы это животное, которое стояло перед нами, не опиралось на палку, то было ли оно еще в силах ходить прямо, глядя на небо? Нет; оно едва было бы в состоянии проползти несколько шагов на четвереньках, но, несмотря на это, его отягощали еще тяжелой цепью и хлыстом понукали к работе!

«Несчастный, на что тебе это мясо?» — спросил я его.

«О господин, я съем его, я так ослабел; вот уже много месяцев как я не видел мяса, я подкреплюсь этой пищей».

Я ничего не ответил ему; у меня не нашлось для него слов. Молча исполнил я его просьбу. Если бы он попросил меня пустить ему в лоб пулю из стоящего подле ружья, то я бы исполнил и это! Вот каково рабство во Внутренней Африке; передо мной стоял невольник, который бежал, был снова пойман и три месяца назад подвергся наказанию!

Мне могут возразить, что чернокожие, как известно, едят без отвращения собак, змей, крокодилов и других животных, к которым нам было бы противно прикоснуться; но грифов они никогда не едят! Я думаю, что человеку, у которого есть какая-либо другая пища, невозможно дотронуться до этой отвратительной птицы. То же самое доказывало изумление и отвращение моего черного слуги при этой просьбе несчастного; это самое доказывали гиены, которые с жадностью пожирают всякую падаль, но колеблются есть мясо грифов. Эта мысль могла только прийти в голову человека, полумертвого от голода и почти потерявшего сознание, который в своем плачевном состоянии уже едва мог быть назван человеком.

Негры, попавшие в рабство детьми или рожденные в неволе, легко забывают свое рабство, потому что никогда не знали свободы; многие из мусульман обращаются с ними кротко, кормят и одевают их, делают из них почти членов семейства, словом, дают им все, кроме свободы. Но они даже и не тоскуют по этому, не знакомому для них благу; более того, они даже чувствовали бы себя несчастными, получив его. Лишь одни совсем бесчеловечные господа, к числу которых принадлежат иногда европейцы, разлучают родителей с детьми, чтобы продать этих последних; их сограждане сильно бы осудили их за это. Таким образом, случается, что негр, рожденный в неволе, уважается наравне с свободным человеком; потому что черный цвет его кожи не считается здесь, как в Америке, печатью стыда. Ислам соединяет все народности. Негр принимает нравы и обычаи того народа, среди которого он вырос, и остается рабом только по имени. В подобном положении находится большинство негров в Хартуме, исключая тех, которые принадлежат европейцам, потому что у этих последних они остаются рабами в полном смысле этого слова.

В Хартуме своеобразный обычай дозволяет негру переменять своего господина. Если невольник справедливо или несправедливо недоволен своим положением, то отправляется к другому, известному своим человеколюбием турку или арабу, и отрезает ухо одному из его ослов, лошадей или верблюдов. По закону или по обычаю, равносильному закону, несостоятельный преступник становится собственностью владельца изуродованного им животного, если только прежний господин не заплатит за убыток.