Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 54)
На лес спускается темная ночь. Испытанные египетские солдаты попарно стоят на часах. Глубокая тишина. Вначале ночь в первобытном лесу тиха и темна, лишь позднее раздаются ночные звуки. Где-то вдали слышен глухой рев пантеры. Молочно-белый филин выкрикивает свое имя; томительно страшно раздается по лесу его «буум». Тихо, чуть слышно проносится над лагерем мелодическое, чистое, как колокольчик, стрекотанье кузнечиков. В отдаленном болоте квакают лягушки; в самой глубине леса ревет гиена. Густые рои жужжащих москитов, сотни летучих мышей кружатся около голов часовых, опирающихся на свои ружья.
«Не слышишь ли, брат мой? Там, в кустах, кажется, что-то зашелестело? Смотри, там что-то темное?»
«А это, верно, марафил[130]. Не стреляй по нему! Почем знать, может быть, это один из тех проклятых, волшебник, аус билляхи мин эль шейтан, я рабби![131] — волшебник, принявший образ марафила».
«Будь проклят этот лес и его обитатели! Брат мой! У меня темнеет в глазах, я устал, устал! А я рабби!»
Утомленный солдат, несмотря на взаимные, частые ободрительные оклики прочих часовых, с трудом удерживается от сна; он не дремлет, правда, но от усталости у него мутится в глазах. Он не видит, как в темноте ночи, тихо, подобно крадущимся кошкам, приближаются какие-то черные, едва заметные для глаза люди, а они между тем уже как раз около него неслышно всползают на вал. Наконец он их заметил.
«Аллах ху акбар! Эсмаа я ахуи, гауэн аалиена я рабби, эль аббих-хт!»[132] Больше он не сказал ничего: копье пронзило ему грудь. У самого плетня подымается несколько тысяч черных людей, раздается продолжительный, похожий на вой, пронзительный боевой крик… Из груди негра вырывается вой пантеры, рев гиены, смертельный крик филина; с этим ужасным боевым криком прорезывает воздух с силой брошенное смертоносное копье. И если оно попадает в лагерь, то попадает в самые густые толпы стеснившихся солдат; выстрелы нескольких ружей показывают этим последним, что и у нападающих есть также люди, умеющие владеть огнестрельным оружием. Сотни солдат пускают свои выстрелы в неприятеля, пушки гремят, пули наносят мало или совсем не наносят вреда. Нападающие давно уже скрылись. Густые деревья, земляные валы, холмы и ночь служат им защитой. Пули солдат свистят между ветвями мимоз, но теперь уже служат лишь для того только, чтобы удержать неприятеля от нового нападения.
Рассвет положит конец свалке. Солнечные лучи осветили поле битвы. Многие из солдат даже и не двинулись; смерть застигла их во время сна. Копья крепко пригвоздили их к земле, и только древки торчат наружу. Другие скончались в ужасных мучениях, в них вонзились отравленные стрелы. Некоторые лежат в предсмертной агонии. Из числа черных на месте битвы не осталось мертвых; уцелевшие унесли с собою тела своих братьев, чтобы похоронить их по собственному обычаю или предать их волнам священной реки.
В подобных случаях предводителю рассуа остается только пуститься в обратный путь. Его чернокожие солдаты вследствие военных неудач сделались склонными к возмущениям и легко переходят на сторону родственного племени, несмотря на то что всегда из предосторожности их посылают только на таких врагов, с которыми они с самого детства привыкли драться не на жизнь, а на смерть. Вначале их, конечно, встречают с радостью, но вскоре снова начинают смотреть на них как на ненавистное, совсем бесполезное бремя. Непривычным к стране арнаутам, кроме опасных врагов, угрожает еще верный их союзник — климат.
С закатом солнца бесчисленные рои москитов затемняют воздух и нарушают покой и без того уже истощенного чужеземца. Миллиарды этих ночных мучителей терзают посетителя берегов Белого Нила, или верховьев Голубого Нила, или девственного леса. Их так боятся в болотистых низменностях Бахр-эль-Абиада, что кик и нуэры спят в золе, чтобы только как-нибудь спастись от них. Они просовывают свое длинное тонкое жало через плотнейшую ткань и впиваются в кожу жертвы, кровью которой их прозрачное тело окрашивается в ярко-красный цвет; а от укусов их вскакивают чрезвычайно болезненные, невыносимо зудящие волдыри.
Европеец, проведший весь день в движении и работе, ночью лишенный необходимого покоя, нигде не находящий себе облегчения, не в силах устоять против лихорадки, свирепствующей в этой адской стране. Вода, которую он пьет, почерпнута из лесных болот или из медленно струящихся рек, вместо хлеба он употребляет неудобоваримую кисру, пищей ему служит лукме; мясо достается лишь изредка, потому что негры скрыли свои стада. Ядовитые миазмы болот, вредные испарения лесов одинаково опасны для него. Он становится жертвой губительной лихорадки. Больной, лежит он на голой земле, под жгучим солнцем Центральной Африки. Блестящее дневное светило посылает на него свои знойные лучи, но больного охватывает ледяной озноб; зубы его стучат, члены дрожат, как бы во время сурового мороза. Но вот лихорадочный жар охватывает беспомощного. То же солнце, которое не в состоянии было согреть его, становится теперь для него источником нескончаемых мучений.
«Брат мой, о брат мой, хоть каплю воды!» — молит он слабым голосом. Ему подают желаемое; он жадно проглатывает воду, но через минуту выплевывает ее среди еще усилившихся страданий. Вскоре он теряет сознание и в бреду оканчивает свою жизнь. Сильные конвульсии корчат все его тело, плечевые и шейные железы надуваются; раздается внезапный крик — и перед нами лежит труп!
В остальных солдатах пробуждается мужество отчаяния; они бешено требуют, чтобы их вели на противника; забывая мусульманскую покорность судьбе, они проклинают как его, так и свою злую долю. Больше людей гибнет не от негров, а от коварной болезни; более трети всего войска гниет в госпитале. Солдаты спаслись от одной смерти, чтобы погибнуть от другой; когда угрожает невидимый враг, то нечего бояться отравленных стрел, копий и дубин видимых врагов.
С штыком или ятаганом в руке они взбираются на горы и кидаются на деревни чернокожих. За каждым древесным стволом скрывается вооруженный человек; верная стрела неслышно скользит из его рук. Здесь мало пользы от огнестрельного оружия. Воины дерутся грудь в грудь. Выстрелы чернокожих солдат, которые не могут победить своего страха к огнестрельному оружию и стреляют, отворачивая лицо в другую сторону, пропадают даром и бесцельно; ни военное искусство, ни пушки не помогут в девственном лесу. Солдат, обученный по всем правилам европейской дисциплины, уступает в одиночной борьбе хитрому негру.
Счастье для последнего, если ему удается оттеснить противника, но горе ему, если ему это не удастся! Тогда деревню негров окружают со всех сторон и берут ее приступом. Солдаты, словно тигры, бросаются на свою добычу. Стариков, больных и негодных для рабства они беспощадно убивают, а женщин насилуют. С бешеной яростью мужчин также сумели справиться. Их всех обезоружили и защемили в шэбу[133], в которой они сами пытаются задушить себя. В самом деле: перед их глазами убивают жен и детей, отцов и матерей; даже невинные домашние животные не находят пощады.
Всех пленных собирают в кучу и негодных убивают на месте. Победитель, забрав с собой и весь оставшийся в деревне скот, пускается в обратный путь. Окруженные солдатами, движутся пленники, подвергающиеся худшему обращению, чем стадо скота. Командующий приказывает остановиться. Все взгляды обращаются к пылающей деревне. Быть может, тяжело раненный находит себе смерть в пламени, быть может, замученная женщина, кусая землю зубами, чтоб хоть сколько-нибудь утешить свои страдания, видит, как быстрыми шагами приближается к ней разрушительный поток огня, а она не в силах подняться с места и в смертельном ужасе должна ждать предсмертной агонии; быть может, какой-нибудь забытый ребенок молит о помощи внутри объятой пламенем хижины; но какое дело до всего этого победителям? Совершенно таким же образом поступают они еще со множеством других деревень, пока не наберут достаточно рабов или пока солдаты не в силах будут бороться далее с климатом и со все возрастающим числом врагов. Тогда наконец возвращаются они в Хартум, обозначая свой путь пожарами, убийствами и грабежом.
Шествие подвигается довольно медленно вперед. Несчастные страдальцы, еще не вылечившиеся от ран, полученных на поле битвы, с шеей, натертой до крови шэбой, бедные, голодные, истощенные женщины, слабые дети не в силах идти быстро.
Я был свидетелем того, как прибыл в Хартум один транспорт негров-динка; это было страшное зрелище. Ни одно перо не в состоянии описать его; нет слов, чтобы выразить его. В течение целых недель преследовала меня постоянно эта картина ужаса.
Это было 12 января 1848 года. Перед правительственными зданиями в Хартуме сидели на земле в кружок более шестидесяти мужчин и женщин. Все мужчины были скованы, но женщины не носили уз; между ними ползали на четвереньках дети. Несчастные без слез, без жалоб лежали под палящими лучами солнца, устремив на землю безжизненный, словно окоченевший, но бесконечно жалобный взгляд; кровь и гной сочились из ран мужчин, и ни один врач не оказывал им помощи; лишь раскаленная земля служила для того, чтобы унимать кровь; они питались только зернами дурры, то есть той же пищей, которой насыщаются верблюды. Взгляд присутствующего невольно переходил от одной возмутительной картины к другой. Вот перед нами больная мать с своим истомленным грудным ребенком! Со слезами на глазах смотрит она на приползшего к ней на четвереньках ребенка; он тянется к материнской груди — но в ней уже нет более молока. Кожа у обоих висит большими складками на костях. Я видел мысленно, как над обоими парил ангел смерти, я слышал шорох его крыльев и молил Создателя, чтобы он скорее, как можно скорее послал его.