Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 17)

Во все время плавания ветер был нам постоянно благоприятен. Уже более месяца сряду дул правильный северный ветер. Воздушные течения, известные под именем пассатов, бывают и в Египте. Северные ветры, особенно удобные для плавания по Нилу против течения, начинаются здесь обыкновенно около середины октября и продолжаются до конца марта или начала апреля; но в этом году они наступили ранее. Другие воздушные течения редко держатся долее одного дня.

Часов в 9 утра подымается ветер и дует до заката солнца; тут настает тишина. Часто, однако, через несколько часов снова подымается тот же ветер и с перемежающеюся силой дует до зари следующего утра. Иногда северный ветер так силен, что суда, идущие вниз по течению, хотя бы без мачт и на одних веслах, вовсе не могут двинуться с места. В апреле, мае, июне и июле ветер то и дело меняется и задувает со всех точек горизонта; нередко случается в это время и хамсин, тот ветер, который арабы считают наиболее вредным и который срывает листья с деревьев. Тогда судоходство по Нилу прекращается. Напротив того, часто восточный или западный ветер ему не мешает: так как Нил течет с севера на юг, суда с латинскими парусами удобно могут двигаться и вверх и вниз.

Второго октября мы пристали в гавани Минни^[44], маленького города в Верхнем Египте. Турецкий офицер, в богатейшей одежде, пришел к нам на барку и отрекомендовался французом, уже много лет состоящим на службе в Египте. Вскоре мы убедились, что вместе с турецким нарядом он принял и турецкие обычаи: как только он ушел, слуга принес нам от его имени жирного барана и большую корзинку, наполненную хлебом, в знак акрамэ^[45] своего господина.

В полдень мы отправились дальше. Плыли мимо бесчисленного множества катакомб, высеченных высоко в утесах правого берега, но ничего не могли осматривать, потому что наши хозяева хотели воспользоваться превосходнейшим попутным ветром.

В деревнях, какие мы до сих пор посещали, встречались нам почти исключительно старики, женщины и дети: мужчин и юношей забирает вице-король, формирует из них войско, заставляет строить, работать на фабриках, на судах или, наконец, занимает их различными промыслами. Рекрутские наборы, производимые пашой, должно быть, плохо действуют на увеличение народонаселения; по крайней мере, страх солдатчины так велик в народе, что 80 процентов арабских матерей ломают своим грудным младенцам указательные пальцы правой руки, чтобы сделать их негодными к военной службе. Хотя правительство издало строжайший приказ принимать в солдаты именно изуродованных таким образом юношей, так что этот варварский обычай вовсе не достигает своей цели, однако феллахские женщины отнюдь от него не отступают. Нельзя отрицать, что население Египта заметно редеет. Правительственная система нынешнего паши отнимает тысячи рабочих рук у самого источника благосостояния страны — земледелия.

Когда мы входили в какое-нибудь селение, нас немедленно окружала толпа больных, принимавших нас за медиков и просивших о помощи. В деревне Коссеир мы нашли двух больных лихорадкой, из которых один был болен три месяца, а другой уже тринадцать месяцев. Несчастные, не надеявшиеся на врачебную помощь, терпеливо ожидали исхода своих страданий — смерти. Местные лекари и знахари бессильны против лихорадки — этого египетского злого духа. Они просили у нас лекарств для своих больных и надеялись вылечить их через несколько дней.

Девятого октября мы прибыли в деревню Кхау-эль-Сорхеир, или Малую Кхау, названную так потому, что она лежит против городка Кхау. Здесь люди живут совершенными амфибиями. Разлившийся Нил совсем затопил местечко с его окрестностями, и вода только потому не залила домов, что они строятся на несколько дюймов выше максимального уровня реки. Понятно, что в таких жилищах бывает множество больных: малейшая простуда развивается в серьезную болезнь. Даже мы несколько раз заболевали коликами, но немедленным употреблением разных сильных средств успевали освободиться от них.

Двенадцатого октября мы пристали вблизи развалин Стовратых Фив, у селения Луксор. Дрянные феллахские лачужки помещаются над главным входом одного из храмов и в самом храме; многие древние памятники скрыты от глаз самой деревней. Я не намерен повторять здесь описания развалин Луксора, Карнака, Курну и Мединет-Хабу, которые уже сто раз описаны прежде; я окидываю их лишь беглым взглядом и сообщаю только то, что сам испытывал во время осмотра.

Все египетские памятники величавы, но безжизненны и суровы; греческие храмы и другие образцы зодчества и ваяния своими живыми формами воспламеняют и возвышают дух; тот, кто видел творения греческого искусства, останется равнодушен к египетским. На мой взгляд, только три рода памятников древнеегипетского зодчества производят истинно возвышающее впечатление: именно — пирамиды, царские гробницы и пещерные храмы Абу-Симбель. Все остальные древнеегипетские постройки поражают или громадностью каменных плит, из которых они сложены, или неподражаемой отчетливостью и тонкостью резьбы иероглифов, которые в любопытнейших сочетаниях стоят длинными рядами, без всякого соблюдения перспективы; дивишься колоссальным планам всех этих работ, но поражаешься только размерами, а не красотой форм.

Фигуры священных древнеегипетских письмен пропадают при сравнении с греческими фресками и даже с арабесками, суровые колоссы бледнеют перед оживленными, изящными изваяниями греков. В этих последних отражается вся цветистая поэзия мифологии, в первых таится мрачная важность богослужения, посвященного таинственной Изиде. Только тогда, когда первоначальное назначение того или другого египетского здания находится в связи с явлениями, которые и ныне нам сродны и понятны и в нас самих возбуждают соответственные чувства благоговения и грусти, только тогда они и на современных людей производят неизгладимое впечатление.

Таково впечатление от царских гробниц. Подобно большинству храмов древнего Египта, они находятся на левом берегу Нила, в пустыне.

«Памятник фараонов, всемирный памятник — достояние пустыни. Только тут возможна полная сосредоточенность духа, самосознание, благоговение, созерцание божества. Здесь дух свободен, отрешен от многообразных впечатлений и развлечений шумного, пестрого света. Голос древнего единого бога слышится человеку из пустыни, и человек снова погружается в таинства создания и вечного бытия»^[46].

Широкая дорога, доныне носящая явные следы искусственного устройства, ведет в горы. Путь становится все пустыннее и печальнее, окрестности мертвеннее и угрюмее, так и чувствуешь, что вступаешь в царство покойников. Дорога широкими дугами опоясывает все более возвышающиеся горы. Наконец, проехав около четырех верст, мы достигли входа в могильный склеп, обозначенный ныне № 1. Остальные склепы, всего числом более двадцати, находятся неподалеку отсюда, в глубокой долине, которая со всех сторон окружена, как стенами, высокими и крутыми скалами.

В выборе этого кладбища таится глубокий смысл. Тут нет ничего живущего, ничто не растет, не водится ни одна птица, не заходит никакой зверь. На этой почве властвует священный покой, которому и прилично властвовать там, где покоятся цари замечательнейшего народа в мире. Мудрость жрецов определила успокаивать прах властителей, отошедших из этого суетного, переменчивого бурного мира, на священных высотах, в области вечной тишины. Горы налегли на храмины, в которых стояли саркофаги могущественных царей, валуны и обломки скал завалили могильные врата; и все-таки святотатственная рука позднейших поколений дерзнула проникнуть в крепкие входы, вскрыла гробы, осквернила святыню вечного покоя.

Все склепы устроены почти совершенно одинаково, с маловажными изменениями в плане. Каждый состоит из нескольких залов, тянущихся один за другим анфиладой, и в последней из них помешается саркофаг. Только один склеп, обозначенный № 17, расположен иначе: в нем два ряда залов, один над другим. В тех местах, где утес, в котором высечен склеп, гладкий, иероглифы вырезаны непосредственно на камне, там же, где камень раздробился и был шероховат, поверхность его замазана штукатуркой и иероглифы начертаны уже на этом искусственном слое.

Все изображения представляют описание жизни и деяний царя, тут похороненного: царь изображен то на войне, то на троне, то на молитве, то в домашней жизни, то в часы забав и отдохновения. На некоторых стенах представлены народы, покоренные египтянами, в виде рабов: на этих изображениях очень легко отличить курчавого эфиопа от стройного, тонкокостного индийца, еврея или перса. На оштукатуренных стенах эти образы минувших тысячелетий блистают еще и теперь такой неувядаемою яркостью и свежестью красок, как будто художник только вчера в последний раз расписал их своею кистью. Некоторые фигуры намечены на стене красной краской, легким контуром, но не тронуты резцом: это значит, что царь скончался и пришлось положить его в приготовленный мавзолей, тогда замолкал молоток ваятеля под высокими сводами склепа, толпа рабочих выходила на свет Божий, а хор жрецов приносил мумию и предавал ее покою в темной могиле.

Очень удачно выбрана для кладбища эта тихая долина, но еще лучше расположение и план самих склепов. Описывать их подробнее не стану: для этого на осмотр их требовалось большее количество месяцев, нежели мне досталось часов. Шамполлион выполнил эту задачу; Лепсиус^[47], как свидетельствует множество публикаций на всех европейских языках, якобы больше уничтожил памятников, нежели научно исследовал их. На многих столпах храмов в Луксоре и Карнаке также видны места, из которых просто выломаны иероглифы. Один феллах, по его уверению состоявший на службе у Лепсиуса, рассказывал, что этот ученый вырывал памятники, срисовывал их, потом разбивал срисованное и в довершение поругания закидывал грязью. В самом деле, нужно обладать легковерием, свойственным обыкновенному туристу, чтобы верить таким несообразным рассказам.