Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 18)
Очень понятно, что при своих разысканиях наш почтенный соотечественник употреблял в дело и долото и молоток; позднейшие путешественники допытывались от невежественных феллахов, кто бы мог быть разрушителем тех или других памятников, а так как имена этих врагов искусства никому не известны, то феллахи наугад называют Лепсиуса. Хотя подобные утверждения отнюдь не могут уязвить этого ученого мужа, но немцу все-таки неприятно было услышать такую версию, связанную с именем человека, которого мы привыкли почитать героем науки.
Обратный путь от царских могил идет по тем же окружающим их высоким горам, с вершин которых открывается великолепный вид на Нильскую долину. Внизу и впереди видны Карнак, Луксор, колонны Мемнона, Мединет-Хабу и другие храмы, а у самой подошвы гор некрополь — кладбище древних обитателей Стовратых Фив; торговля мумиями обратила и это место в изрытое поле. Здесь начинается крутой спуск и, когда сползешь с горы, очутишься в Мединет-Хабу, который составлял в древности среднее между храмом и дворцом. Некогда звучавшие колоссы Мемнона теперь тихо сидят на своих прежних пьедесталах, окруженные плодоносными полями пшеницы, а во время половодья, когда волны Нила затопляют все кругом, их священные фигуры также спокойно смотрят на воду.
После беглого обзора достопримечательностей Луксора и Карнака мы собрались в дальнейший путь. Тогда появились в легких одеждах три публичные танцовщицы, рауазиэ (путешественники часто называют их альмэ[48]), и при звуках кастаньет, тамбурина и двухструнной скрипки, на которой пилил какой-то слепой старик, начали исполнять перед нами свою чувственную мавританскую пляску. Мы, светские, охотно бы посмотрели на прелестных танцовщиц, но наше духовенство, за исключением, может быть, епископа, убоялось искушения и безжалостно прогнало их прочь.
Нам рассказали, что рауазиэ проживают здесь в изгнании. Они прежде занимались своим ремеслом в Каире и Александрии, но, как видно, очень уж насолили старому Мохаммеду Али: он внезапно прогневался и прервал их веселое житье строгим повелением отправляться в Верхний Египет, тех, которые замешкались, немедленно разослали с солдатами в разные городки. Тут они ведут самую беспорядочную жизнь и нередко надоедают путешественникам своею навязчивостью. Некоторые из них удивительно красивы, но чаще они так истасканы всякими мытарствами, особенно пьянством, что возбуждают отвращение и жалость. Оргии и вакханалии, устраиваемые с их помощью, турки называют «фантазиями»[49], о танцах их я буду говорить впоследствии.
Если рауазиэ молода, красива, богато одета и к тому же искусно исполняет свои страстные танцы, то выходит в самом деле фантазия в первоначальном значении этого слова. В самом ее появлении есть уже что-то фантастическое. Но красота ее скоро меркнет, а как только она теряет свою власть над мужскими сердцами, так для нее все пропало. На старости лет она пробавляется гнуснейшим сводничаньем, которое доставляет ей кое-какие гроши, едва достаточные для поддержания ее жалкого существования.
Такой переход от прежнего блеска и роскоши к ужасной нищете до того поразителен, что в самом деле нужно иметь магометанскую веру в силу неотразимого предопределения, чтобы переносить такую противоположность.
Одна знаменитая своей красотой танцовщица, по имени Сафиэ (София), была любовницей Абаса-паши, впоследствии сделавшегося вице-королем. В юности она была так хороша собою, что во всем гареме Абаса-паши, тогда бывшего правителем Каира, не было ей подобной. Он часто посещал прелестную танцовщицу, осыпал ее подарками, но зато требовал от танцовщицы верности, на которую нечего было рассчитывать. Однажды он ее застал в объятиях какого-то смазливого араба. Его мщение было достойно его грубости и жестокости: по его повелению несчастную женщину схватили и били кнутами по спине до тех пор, пока не растерзали спину до глубоких ран, которые зажили только через несколько месяцев; ее свежесть поблекла, красота была уничтожена. Впоследствии я ее видел в Эсне[50], где у нее был довольно большой дом. Следы прежней красоты были еще очень заметны, но ее богатый наряд показался мне тогда красивее ее самой. Неизлечимая расслабленность — следствие жестокого наказания — на всю жизнь оставила ей воспоминание о любви и мстительности Абаса.
Ветер продолжал благоприятствовать нам. 13 октября мы уже достигли городка Эсне, 16 октября достигли «Горы хребта» (Джебель-эль-Зельзели) — иными называемой «Горой землетрясения» (Джебель-эль-Зальсали), — узкого речного прохода: это последняя плотина, через которую Нил прорывает себе дорогу, прежде чем выбирается на илистую равнину Египта, по которой он тихо и спокойно разливает свои воды. Местность эта замечательна: на правом берегу виднеются громадные каменоломни, а на противоположном заметны древние порталы храмов и катакомбы.
По ту сторону Джебель-эль-Зельзели горная цепь снова широкими полукружиями отступает от берега, и египетские нивы опять являются в роскошном виде. На правом берегу, на крутом утесе, ныне покрытом песком, стоит Ком-Омбо, двойной храм времен фараонов.
Мы двигались вверх с быстротой парохода. На многих песчаных островках видели в первый раз живых крокодилов, которые, впрочем, не подпускали к себе на ружейный выстрел и, завидев нашу барку, медленно сползали в воду. За несколько дней перед тем мы уже видели одного из этих громадных животных плавающим в реке, но я тотчас угадал, что он уже мертвый. Тем не менее наши патеры не преминули послать полдюжины пуль в бронированную шкуру зверя, для которого каждый заряд был уже ненужной роскошью. При этом все приходили в изумление от чрезвычайной неподвижности «спящего чудовища», я же втихомолку дивился наивности дилетантов, считавших себя охотниками.
К вечеру мы прибыли в Асуан, пограничный город между Египтом и Нубией, бросив якорь рядом с невольнической баркой. Еще издали, прежде чем завидишь город, совершенно скрываемый от глаз пальмами, на высокой горе левого берега показывается гробница святого Мусса, покровителя первого нильского порога. Из реки выступают нагроможденные одна на другую глыбы глянцевито-черного гранита и сиенита, которые в летнюю пору затрудняют плавание. За ними открывается, подобно красивому саду, остров Элефантина и с ним Асуан. При высоком уровне Нила суда подплывают к самому городу, когда же река на убыли, приходится огибать остров, держась правого берега, и с величайшей осторожностью пробираться между крайними утесами через быстрину. Таким образом достигают маленькой, тихой пристани, лежащей в чрезвычайно романтической местности, между массами гранита и иероглифическими изображениями, непосредственно за городом, куда шум воды, катящейся через пороги, долетает лишь отдаленным гулом.
Асуан — древняя Сиена греков — лежит под 24°8′ с. ш. и 30°34′ к востоку от Парижа. В прежние времена, когда процветали здесь древние каменоломни, город был и значительнее и пространнее, чем теперь, о чем можно судить по развалинам, разбросанным на четырехугольном пространстве нынешнего жалкого городишки. Каменоломни, откуда произошли все те колоссы, обелиски и столпы, которые так удивляют нас своею громадностью, прочностью и красотой в памятниках Египта, — эти каменоломни находятся под самым городом, в пустыне.
Повсюду еще видны следы древнего способа добывания камня: в маленькие, но очень глубокие дыры, пробуравленные в скале прямыми рядами, вбивались деревянные клинья и поливались водой, отчего они до того разбухали, что отторгали от скалы массы камня весом в несколько тысяч центнеров. Горная порода здесь состоит из соединения кварца, полевого шпата и слюды, соединения, названного по имени известного месторождения своего, Сиены, «сиенитом». Некоторые оторванные глыбы и теперь еще лежат в песке, в пустыне, другие частью даже обработаны. Выделанные плиты при помощи катков перетаскивались к реке по выровненным дорогам, следы которых также еще заметны, нагружались на плоты или барки и перевозились водой к месту своего назначения. Более длинная дорога, искусственно проложенная в пустыне к острову Филе, лежащему неподалеку отсюда, относится, быть может, ко времени римского владычества, однако же многие скалы близ нее исписаны иероглифами.
Обширное пространство нынешней пустыни занимают менее прочные постройки, укрепления, мечети и гробницы гораздо более позднего периода, происходящие, может быть, от мамелюков. Они лежат грудами обломков и имеют очень красивый вид, соединяясь в нескольких местах с бушующим за ними водопадом нильского порога. Обширность пространства, занимаемого этими развалинами, показывает, что Асуан, это перепутье первого порога, когда-то был значительным торговым городом.
Нынешний Асуан, пожалуй, вовсе не заслуживает названия города. В нем очень мало лавок, да и те самые плохие, в которых иногда не бывает ни продавцов, ни покупателей, но зато здесь резиденция египетской таможни, где за все товары, идущие в Судан или из Судана, платят пошлину. За невольников, которых на Востоке повсюду рассматривают как обыкновенный товар, пошлина очень высокая[51]. Во время нашей остановки в Асуане тут было несколько торговцев невольниками, задержанных, вероятно, в связи с уплатой пошлины за своих негров и негритянок. Нам предлагали очень красивую девушку за 1800 пиастров; негритянские мальчики и девочки гораздо дешевле.