Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 15)
Невозможно найти контраста более поразительного, чем тот, который представляют с высоты Хеопсовой пирамиды виды Ливийской пустыни с ее необозримыми песчаными холмами и зеленеющей долины Нила.
Величественна панорама, открывающаяся с высоты пирамиды, но еще величественнее мысль, что стоишь на высочайшем здании в мире.
Много арабов и феллахских женщин последовало за нами на пирамиду; все они принесли на ладонях по кружке воды, которой предлагали нам утолить жажду за малое вознаграждение. Известное проворство здешних грациозных женщин удивило нас меньше, нежели та ловкость и меткость, с какой феллахи прыгали с уступа на уступ, чтобы показать нам свое умение лазить. Один из них взялся в десять минут перейти с вершины Хеопса на вершину Хефрена и, действительно, за два пиастра совершил этот удивительный маневр. Для схождения с пирамиды мы избрали ту же сторону, по которой поднялись. Сходить несравненно опаснее и труднее, чем влезать: угол наклонения боков еще настолько крут, что падение угрожает жизни. Несколько лет назад один англичанин заупрямился и захотел обойтись решительно без провожатых, но у него закружилась голова и он расшибся насмерть. С помощью наших арабов мы благополучно сошли вниз и, желая посетить внутренность пирамиды, немедленно отправились ко входу, который находится на 40 футов выше уровня песчаной равнины; однако первый поход до того утомил нас, что мы не решались тотчас предпринимать дальнейший осмотр и должны были предварительно отдохнуть. Несмотря на тщательные розыски, вход в большую пирамиду только тогда сделался известен, когда случайно отпала огромная плита известняка, скрывавшая гранитные глыбы, которыми обложен внутренний ход. Тогда сняли и отчистили часть стены, футов в десять толщиной, и дошли наконец до маленького, узкого отверстия, которое под углом в 25° ведет на 120 футов вниз. Стены этого прохода состоят из полированного гранита; в полу или почве для удобства ходьбы проделаны высеченные в камне углубления. У наружного входа помещена плита с иероглифической надписью в память прусской экспедиции.
Мы вошли внутрь пирамиды с зажженными свечами. Острый, противный запах, происходящий от экскрементов летучих мышей (которыми изобилуют все египетские памятники), делает эту экскурсию в высшей степени неприятной. Чем дальше мы шли, тем странствие было затруднительнее. Совершенное отсутствие вентиляции, постоянно ровная, средняя годовая температура Египта, которая здесь никогда не изменяется, и столбы пыли — все вместе стесняет грудь, да к тому же еще приходится двигаться в этом узком и скользком проходе с величайшей осторожностью и в согнутом положении. Таким образом, мы дошли до конца спуска, потом стали подыматься по такому же круто подымающемуся вверх ходу, перелезая через несколько огромных каменных обломков, и вошли в третий ход, который, быстро повышаясь, становится все просторнее и вводит наконец в «царский покой».
Он имеет 32 фута длины, 16 футов ширины, 18 футов вышины, по стенам выстлан отвесно поставленными громадными камнями, а посередине возвышается саркофаг в семь футов длиной и три фута шириной, который сделан из такого же полированного гранита, как и стены; когда по нему ударяют, саркофаг издает гудящий звон, который, многократно повторяясь под сводами покоя, напоминает собою звон колокола[41].
«Покой царицы» помещается ниже, но во всем остальном совершенно сходен с первым. Кроме этих двух пустот, найдены до сих пор еще только две; во-первых, комната, в которую влезают по ступеням, или, скорее, по деревянным перекладинам, вбитым в каменную стену; во-вторых, глубокий колодезь, или шахта, которую успели уже исследовать на глубину 200 футов. Но пыль и духота до того утомили нас, что на посещение двух последних диковинок у нас не хватило любознательности.
Две другие пирамиды не выдерживают сравнения с Хеопсовой: они далеко не так тщательно построены, как эта. На Хефреновой пирамиде заметны еще остатки драгоценных плит из сиенита, гранита и порфира, которыми она была облицована. Некоторые полагают, что именно эта пирамида была отделана всех богаче. Вышина ее не превосходит четырехсот футов; Микеринова пирамида еще ниже.
Бесчисленное количество разбитых гробниц, разрушенных стен, оконченных и неоконченных статуй, окаменелые кучи мусора и другие остатки древности со всех сторон окружают пирамиды. На юго-восток от Хеопса покоится могучий сфинкс, названный у древних египтян Хар-эм-ху (Гор на горизонте). Его колоссальная фигура почти пропадает от сравнения с исполинскими соседями; песок, наплывающий с пустыни, угрожает вскоре совсем засыпать его; а от храма, открытого недавно между его передними ногами, не осталось никаких следов. Один из ученых, исследовавших сфинкса, утверждает, что на груди его высечены греческими буквами два стиха, которые он разобрал и передает так:
Лицо сфинкса не представляет теперь никаких признаков красоты, так часто восхваляемой древними летописцами: оно сохранило нубийский тип, но варварски изуродовано.
Отсюда мы возвратились в свою палатку, в которой между тем образовался целый базар. Феллахи, живущие в соседних деревнях, натащили маленьких мумий и священных жуков, вылепленных из глины, а также множество черепов собственного изделия, которые они выдавали за черепа мумий и желали нам продать. За несколько пиастров, получаемых с европейца за подобный товар, эти бедняки роются в драгоценных художественных гробницах и вытаскивают оттуда трупы, покоившиеся по нескольку тысяч лет. При этом, конечно, случается, что феллах разбивает интереснейшие, драгоценные плиты, покрытые иероглифами; но это ему нипочем, он знает, что за награбленные сокровища искусства получит деньги, а до остального ему дела нет. Уж и теперь становится необыкновенно трудно достать какую-нибудь настоящую древность, потому что названный промысел побудил феллахов разорить большую часть гробниц; потому феллахи нынче сами фабрикуют подобные вещицы; они вытачивают из камня жуков и изображения мумий, чеканят медные монетки, обертывают кусочки настоящего папируса простой бумагой, пропитанной кофе для придания ей приличной желтизны, и все это сбывают тороватым англичанам. Они и с нас хотели взять очень дорого за свои товары, но Вреде дал им ровно в десять раз меньше того, что они запросили, и за эту цену достал у них все, чего нам хотелось.
В три часа пополудни мы убрали свою палатку, в Джизехе наняли себе лодку и к началу ночи приплыли на ней прямо в Булак.
Плавание по Нилу. От Каира до вступления в пустыню Бахиуда
Двадцать восьмого сентября после полудня мы вместе с миссионерами и их свитой сели в большую удобную нильскую барку, которая была уже нагружена всеми нашими запасами и стояла у булакской пристани. В обычный час отъезда, у арабов называемый аасср, то есть за два часа до захождения солнца, наше судно, подгоняемое свежим северным ветром, пошло вверх по течению.
При грохоте прощальных салютов покидаем мы Каир. На душе у нас немного грустно: мы чувствуем, что отрешаемся от последних признаков цивилизации, как будто навсегда прощаемся с отечеством. Однако страстное желание повидать чужие страны превозмогает: мы не без удовольствия наблюдаем, как один за другим исчезают из наших глаз дома Булака. С острова Рода повеяло на нас благоуханиями, минареты цитадели, еще недавно сиявшие перед нами в лучах солнца, понемногу заволакиваются сумерками; проезжаем мимо Старого Каира — и вся столица халифов исчезла из виду. С наступлением ночи ветер спадает и лишь слегка надувает наши распущенные паруса, тихо плещутся струйки вокруг носа барки, и мелодический говор священного потока отдается в нашей душе.
У Торры мы причалили. Легкий ночной ветерок превратился в крепкий восточный ветер, который осыпал нас песком пустыни, так сказать, из первых рук и притом дул нам навстречу. Торра — большое селение, в котором живут с женами и детьми кавалеристы второго вице-королевского полка; эта деревня имеет несколько правильных улиц, но относительно чистоплотности придерживается порядков, общих у всех египетских поселений, то есть отменно грязна. Осматривать тут было совсем нечего, поэтому пришлось воротиться на барку и переждать ветер. Несколько солдат бегали по берегу и забавлялись тем, что колотили верблюдов и их погонщиков, которые занимались перевозкой больших каменных плит из каменоломен Мокадама. У берега стояли большие барки, предназначенные для камня; прислуга этих судов была занята нагрузкой и также обратила на себя внимание солдат. Один из этих тунеядцев скомандовал нашему реису немедленно отчаливать, потому что будто бы наша барка мешает другим приставать. Его никто не послушался, но когда он самым грубым образом хотел перерубить веревки, которыми наше судно было привязано к берегу, тогда патер Кноблехер спрыгнул на берег и одним предъявлением своего фирмана мгновенно обратил разъярившегося тирана в нижайшего раба.
В полдень реис полагал возможным двинуться дальше или, по крайности, пристать к противоположному берегу, чтобы хоть укрыться от налетающего песка. Однако, когда мы достигли середины реки, ветер так сильно накренил барку, что она легла вовсе набок, волна плеснула через борт, и перепуганный штурман во все горло закричал о помощи; так нам показалось по крайней мере, но вышло еще не так худо: штурман потребовал только нож, который с громким возгласом «Бе исм лилляхи!» (во имя Божие) нужно воткнуть в переднюю мачту, и тогда ветер непременно разделится или перережется. Уж не знаю, ножом ли перерезался ветер или с ним что другое случилось, но только он внезапно погнал нашу барку против течения с быстротой парохода.