Alexey Tuzov – Счастье, занятое у младенца О ребёнке судьбы, чужой доле и богатстве с дурной совестью (страница 1)
Alexey Tuzov
Счастье, занятое у младенца О ребёнке судьбы, чужой доле и богатстве с дурной совестью
Счастье, занятое у младенца
Младенец у ворот богатого дома
Есть на свете существа, которых богатый человек боится вполне законно: разбойника, пожара, дурного урожая, завистливого соседа, глупого наследника, умного приказчика, налогового сборщика и, наконец, собственного зятя, если зять появился без предварительного согласования с имуществом. Но сказка, эта древняя и насмешливая богословка в лаптях, утверждает вещь ещё более странную: больше всего богатый человек боится младенца. Не вооружённого мятежника, не пророка, от голоса которого трескаются стены, не архангела с пламенным мечом, хотя это, конечно, произвело бы впечатление даже на самого самодовольного домовладельца, а именно младенца — того самого, который ещё не умеет держать ложку, но уже держит в руках будущее; того, кто не может открыть ворота, но ради кого однажды откроется весь дом; того, кто пока не говорит ни слова, но вокруг него уже начинают говорить небеса, судьба, нищие, ангелы, дороги, повозки и все те странные свидетели, которых взрослый человек обычно не приглашает на семейный совет.
В корейской сказке о Чапоги всё начинается без грома, и это очень правильно, потому что самые страшные сказочные события редко начинаются с грома. Гром — это уже театр, уже афиша, уже предупреждение публике: «сейчас будет значительное». А судьба, как правило, ходит тише: в пыли дороги, в скрипе колеса, в треске хвороста, в усталой походке бедняка, который тащит дрова и не подозревает, что сегодня мироздание решило проверить его бухгалтерию. Живёт бедный дровосек — не бедный в миленьком книжном смысле, где бедность служит только фоном для будущего счастья, а бедный так, как бывают бедны люди, которым некогда красиво страдать. Он возит дрова, считает крошки, смотрит на пустой горшок с тем философским терпением, которое появляется не от мудрости, а от отсутствия выбора. У него нет времени рассуждать о судьбе: судьба — это роскошь для тех, кто хотя бы поужинал. И вдруг случается чудо: дровосек попадает в небесный мир.
Тут мы, конечно, ожидали бы чего-нибудь возвышенного: облаков, сияния, музыки сфер, благовонных ветров, крылатых существ, которые говорят исключительно басом и только важными фразами. Но восточная сказка, будучи значительно трезвее нашего религиозного воображения, показывает нечто куда более удивительное: на небе ведётся учёт. Счастье там не рассыпано беспорядочно, как медяки из дырявого кошеля; оно не падает кому попало просто потому, что сегодня у мироздания хорошее настроение. Оно записано, назначено, отмерено. У него есть владелец, адрес, срок, тайная подпись. Там, где мы видим удачу, сказка видит распределение; там, где мы говорим «повезло», небо, возможно, спокойно поправляет очки и спрашивает: «А вы уверены, что это было выдано именно вам?» Дровосек получает счастье Чапоги — ребёнка, который ещё не родился. И вот тут начинается не сказочная наивность, а сказочная бездна.
Потому что бедняк получает богатство не как вор, не как разбойник, не как хитрец, выломавший дверь в чужую кладовую. Нет, всё происходит как будто законно, даже благословенно. Он богатеет, дом теплеет, стол становится тяжелее, жизнь перестаёт быть ежедневной дракой с пустотой. Человек впервые расправляет плечи и, вероятно, начинает чувствовать себя если не счастливым, то хотя бы не раздавленным, а это уже много, потому что бедность страшна не только тем, что у человека мало вещей. Она страшна тем, что постепенно крадёт у него жесты: бедный осторожнее садится, осторожнее говорит, осторожнее мечтает; у него даже надежда ходит на цыпочках, чтобы не разбудить разочарование. И вот дровосек вдруг получает возможность жить иначе. Но сказка — не сентиментальная благотворительница. Она не раздаёт счастье, как старую одежду на приходском дворе, чтобы потом умилённо смотреть, как бедняк благодарит. Сказка строже: она даёт счастье, а потом спрашивает, чьё оно.
Однажды появляется Чапоги — настоящий владелец той доли, на которой взрослый человек уже успел обжиться, как на собственной земле. Ребёнок рождается у дороги, в повозке, под телегой, в каком-то почти случайном, непрестижном, не украшенном месте: не в доме с резными ставнями, не под фамильным гербом, не при свидетелях, достойных занесения в летопись, а там, где обычно рождается всё самое неудобное для человеческой гордости, — на краю, в пыли, в бедности, между дорогой и небом. Он приходит и ничего не требует. В этом-то и ужас. Если бы ребёнок требовал, с ним было бы легче спорить: требование можно оспорить, перенести, рассмотреть комиссией, завернуть по форме, отправить на доработку, попросить справку с печатью. Но младенец ничего не требует. Он просто есть, и его существование сильнее всякого иска. Он лежит — и весь достаток дровосека вдруг краснеет. Амбар, который вчера был знаком удачи, сегодня становится вопросительным знаком; дом, который вчера казался наградой, сегодня напоминает чужую одежду, слишком хорошо пригнанную по плечам; стол, который вчера был благословением, сегодня спрашивает: не сидел ли ты за ним на месте другого?
Вот главный вопрос Чапоги: чьим счастьем ты жил? Это вопрос не к одному дровосеку, а к каждому человеку, который слишком быстро решил, что благополучие само себя оправдывает; к каждому дому, который стоит на чьей-то невидимой доле; к каждой сытости, которая не любит вспоминать, откуда пришёл хлеб; к каждой удаче, которая, едва появившись, начинает именовать себя заслугой. Сказка не говорит: «Ты негодяй». Она тоньше. Она говорит: «Проверь». А это иногда страшнее обвинения, потому что обвинение можно отбить, а проверку совести — куда спрячешь?
Китайская история о Чжан Чэцзы делает эту тайну ещё более пугающе ясной. Там уже не просто сказочная щедрость, а настоящая небесная канцелярия: чиновник судьбы сверяется с реестром и временно выдаёт бедняку богатство ещё не рождённого ребёнка. Не «кому-то повезло», не «звёзды сошлись», не «случай помог», а выдано временно, из чужой доли. Какая великолепная пощёчина человеческой самоуверенности! Мы любим думать о счастье как о птице: прилетела, села на плечо, запела. Китайская сказка говорит: птица, может быть, и запела, но у неё на лапке бирка, и имя на бирке — не твоё. Можно улыбнуться этой небесной бухгалтерии, даже нужно улыбнуться, потому что сказка без улыбки быстро превращается в протокол заседания фольклористов, а это зрелище, вероятно, способно испугать даже домового. Но за улыбкой здесь стоит тяжёлая мысль: человек может быть не злым, не коварным, не жестоким — и всё же жить за счёт того, кто ещё не появился на свет.
И это уже не просто древняя сказка. Это почти портрет цивилизации. Разве мы не умеем занимать счастье у нерождённых? Мы называем это развитием, прогрессом, политикой, экономикой, необходимыми решениями, исторической неизбежностью — у взрослых вообще богатейший словарь для оправдания того, что ребёнку потом придётся оплачивать. Мы берём у будущих детей воздух, землю, мир, язык, веру, память, семейное тепло, а потом ещё великодушно объясняем им, что жизнь трудна и надо быть благодарными. Чапоги в этом смысле не старинная корейская безделушка. Это зеркало, только сделанное не из стекла, а из сказочной бронзы. В нём лицо современного человека выглядит древним, усталым и немного виноватым.
Но славянская сказка о Марко Богатом идёт ещё дальше. Она повествуето богаче, который, имея всё, начинает бояться потерять контроль над своим имуществом после себя, так как богатство "жадно ко времени". Он слышит пророчество: родился бедный мальчик, которому назначено стать его наследником или зятем. Испугавшись, что будущее родилось не в его доме, Марко пытается уничтожить младенца — покупает, подбрасывает, удаляет и посылает с письмом на смерть. Однако сказка показывает, что все его попытки бороться с судьбой лишь способствуют исполнению пророчества. Ребёнок, которого Марко хотел удалить, в итоге входит в его дом, доказывая, что взрослый владеет настоящим, но младенец владеет будущим.Если Чапоги спрашивает: «Что ты сделаешь, когда узнаешь, что жил чужой долей?», то Марко Богатый спрашивает страшнее: «Что ты сделаешь, когда узнаешь, что чужая доля придёт в твой дом?» У Марко всё есть, а когда у человека всё есть, ему начинает не хватать самого главного — уверенности, что всё это останется при нём даже после него. Богатство вообще редко довольствуется настоящим. Оно жадно не только к земле, скоту, деньгам и людям; оно жадно ко времени. Богатый хочет владеть не только сегодняшним днём, но и завтрашним, не только домом, но и тем, кто однажды войдёт в дом, не только дочерью, но и её будущим, не только наследством, но и наследником. И вот Марко слышит пророчество: родился бедный мальчик, которому назначено стать его наследником или зятем.
Можно представить себе этот миг: где-нибудь в тишине богатого дома внезапно хрустит невидимая балка. Всё стоит на месте — сундуки, лавки, иконы, ворота, скот, двор, власть хозяина, — но внутри всего этого уже появилась трещина. Не от удара топора, не от пожара, а от младенческого крика, донёсшегося из бедной избы. Марко пугается, и его страх, если присмотреться, почти смешон. Взрослый, сильный, богатый человек боится существа, которое можно унести на руках. Но именно здесь сказка показывает свою гениальность: Марко боится не ребёнка. Ребёнок сам по себе не опасен. Он боится того, что ребёнок означает. Ребёнок означает, что будущее родилось не у него.