Alexander Grigoryev – Возвращение Солдатова, книга 6 (страница 1)
Alexander Grigoryev
Возвращение Солдатова, книга 6
ПРОЛОГ: Две реальности (Осень 7095)
Глава 1. Почётный пленник
Покои, отведённые Дмитрию, были роскошны настолько, что это казалось насмешкой. Высокие сводчатые потолки, стены, обитые тёмно-зелёным шёлком, тяжёлые дубовые шкафы с заморскими безделушками. На столе – серебряный кувшин с венгерским вином и тарелка с засахаренными фруктами, каких в Посконии не видали. У окна – кресло с высокой резной спинкой, откуда открывался вид на замковый двор, где латинянские гвардейцы в блестящих доспехах гоняли лошадей, а слуги в ливреях сновали с подносами.
Тюрьма, обитая шёлком.
Дмитрий сидел в кресле, откинувшись на спинку, и делал вид, что дремлет. Руки его покоились на подлокотниках, голова чуть склонена, дыхание ровное. Со стороны – сломленный человек, смирившийся с судьбой. Но под опущенными веками глаза его работали.
Он слушал.
За дверью, в приёмной, шёл разговор. Голоса были приглушёнными, но Дмитрий научился различать слова сквозь дубовые створки.
– …царь-марионетка, – говорил кто-то с вальяжным, сытым акцентом. – Пусть сидит в своём Кремле, подписывает бумаги. Народ поверит, что он законный наследник. А править будем мы.
– Народ не дурак, – возразил другой, более резкий, с рейховским выговором. – Шуйский уже провозгласил себя царём. Если мы выдвинем другого, начнётся смута.
– Смута – это война, а война – это прибыль. Рейх получит железо, мыши – хлеб, а князь Радзивилл – новые земли. А этот… – говорящий понизил голос, – этот будет сидеть тихо. Куда ему деться?
Дмитрий чуть заметно усмехнулся, но тут же вернул лицу безмятежное выражение. Они даже не подозревали. Считали его крестьянским сыном, выскочкой, которому выпал редкий шанс – и который с радостью схватится за него, как утопающий за соломинку. Марионетка. Пешка. Разменная монета в большой игре.
Дверь скрипнула. Дмитрий не открыл глаз, только чуть изменил дыхание, имитируя пробуждение.
– Царевич, – раздался вкрадчивый голос. – Князь Радзивилл желает видеть вас.
Дмитрий медленно поднял веки, словно выныривая из тяжёлого сна. На пороге стоял секретарь – длинный, сухой, с лицом, напоминающим хорька. За его спиной угадывалась фигура самого магната.
– Входите, князь, – Дмитрий сделал усилие, чтобы подняться, и в этом движении было столько усталости, что секретарь удовлетворённо кивнул.
Радзивилл вошёл в покои с видом хозяина, осматривающего свои владения. Он был плотным, румяным, с окладистой бородой и маленькими хитрыми глазами, которые, казалось, всё примечали и всё оценивали. Одет в польский кунтуш из тёмно-вишнёвого сукна, расшитый золотом, на пальцах – тяжёлые перстни.
– Здравствуй, зятёк, – сказал он, усаживаясь в кресло напротив. – Как спалось? Не обижают тебя мои слуги?
– Всё прекрасно, князь, – Дмитрий говорил тихо, чуть вяло, как человек, который уже смирился с тем, что его жизнь больше не принадлежит ему. – Ваше гостеприимство… выше всяких похвал.
– И это правильно, – Радзивилл взял со стола кувшин, налил вина себе и Дмитрию, пододвинул кубок. – Ты теперь не просто пленник. Ты – мой гость. А скоро станешь и родственником.
Он сделал паузу, наблюдая за реакцией. Дмитрий не спешил. Взял кубок, отпил, поморщился – вино было кислым, незнакомым.
– Моя дочь Марина, – продолжал Радзивилл, – девушка умная, образованная. Она будет хорошей женой. А через неё… – он наклонился ближе, понизил голос, – через неё ты получишь всё. Власть, земли, признание. Мыши и рейховцы помогут нам утвердиться в Царьграде. Ты станешь царём, Дмитрий. Настоящим.
– Царём-марионеткой, – спокойно сказал Дмитрий, глядя в глаза магнату.
Тот на миг растерялся, но быстро взял себя в руки.
– Называй как хочешь. Главное – ты будешь жив. И твои дети от Марины унаследуют престол. Разве это не то, о чём ты мечтал, когда шёл сюда из своей деревни?
Дмитрий молчал. В голове его крутились обрывки мыслей, которые он тщательно скрывал за маской усталости и покорности.
– Я согласен, – сказал он вслух, и голос его дрогнул так убедительно, что Радзивилл довольно улыбнулся. – Я сделаю всё, что вы скажете, князь. Только… позвольте мне иногда выходить из покоев. Дышать воздухом.
– Конечно, конечно, – магнат поднялся, похлопал Дмитрия по плечу. – Ты не пленник, ты – мой будущий зять. Гуляй, смотри, привыкай. Скоро здесь будет твой дом.
Он вышел, и тяжёлая дверь затворилась за ним.
Дмитрий остался один. Он медленно допил вино, поставил кубок на стол и подошёл к окну. Внизу, на замковом дворе, латинянские гвардейцы продолжали гонять лошадей. Где-то там, в толчее, суетилась Агата – переодетая служанкой, она уже вторую неделю жила в замке. Где-то ждала вестей Лиза. Где-то, в дальних деревнях, женщины, чьи права попрали завоеватели, уже шептали имя царевича, который обещал вернуть им справедливость.
Он отвернулся от окна, подошёл к столу и взял со стопки бумаг чистый лист. Перо лежало рядом. Дмитрий обмакнул его в чернильницу и вывел первую букву. Письмо Лизе. Начало большой игры.
Глава 2. Царьградская смута
Успенский собор гудел тысячами свечей. Их золотистый свет стекал по древним фрескам, по тяжёлым ризам икон, по золочёному иконостасу, отражался в драгоценных камнях на окладах и в глазах молящихся. Пахло ладаном, воском и той особенной, намоленной тишиной, которая бывает только в главных храмах земли.
Но тишина эта была обманчива.
В первых рядах, у самых царских врат, толпились бояре – те, кто успел присягнуть новой власти. Их лица были каменными, глаза опущены. Кто-то крестился слишком часто, кто-то, наоборот, стоял не шелохнувшись, боясь выдать истинные чувства. За ними, на почётных местах, выделенных для «союзников», сидели мышиные советники в расшитых золотом кунтушах и рейховские офицеры в строгих чёрных мундирах. Они не крестились, не кланялись, только наблюдали – цепко, оценивающе, как смотрят на товар, который вот-вот перейдёт в их собственность.
У алтаря, в полном облачении, стоял митрополит. Золотая риза, золотая митра, золотой посох. Драгоценные камни сверкали на его перстнях, на окладе Евангелия, на всех предметах, к которым он прикасался. Лицо его казалось благостным, старческим, даже добрым – седая борода, тонкие губы, прикрытые веки. Но когда он поднимал глаза, в глубине зрачков, под седыми бровями, мелькало нечто такое, от чего даже видавшие виды бояре невольно отводили взгляды. Отблеск. Золотистый, холодный, голодный.
Шуйский вступил под своды собора. На нём были царские одежды, сшитые наспех, но богатые – золотая парча, тяжёлый венец, держава и скипетр, взятые из царской казны без спросу. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но он улыбался. Улыбался той особенной, деревянной улыбкой человека, который слишком далеко зашёл, чтобы отступать, и теперь надеется, что всё обойдётся.
– Благословен грядый во имя Господне! – возгласил митрополит, и голос его, усиленный акустикой, прокатился под сводами. – Венчается на царство раб Божий Василий!
Шуйский опустился на колени. Митрополит возложил на его голову венец. Собор замер. В тишине было слышно, как потрескивают свечи, как скрипит снег за стенами, как кто-то из бояр всхлипнул – от страха или от горя, никто не разобрал.
– Да здравствует царь! – крикнул кто-то из мышиных советников, и толпа подхватила: «Да здравствует! Да здравствует!»
Но крики эти были жидкими, неуверенными, и в них не чувствовалось той силы, той веры, что бывает на истинных венчаниях. Слишком многие помнили, что Шуйский – не Соколов. Слишком многие знали, что власть его держится не на Божьем благословении, а на копьях мышиных наёмников и рейховских мушкетах.
После коронации, когда Шуйский удалился в царские покои, а бояре разошлись по домам, митрополит задержался в соборе. Он подошёл к амвону, откуда только что венчал узурпатора, и воздел руки к иконостасу.
– Анафема! – произнёс он, и голос его, лишённый прежней благости, зазвучал глухо, древне, страшно. – Анафема на самозванца Дмитрия, мнящего себя царевичем! Анафема на еретика и слугу антихристова! Да будет он проклят во веки веков!
Голос его растекался под сводами, и тьма в углах собора шевелилась, довольно, согласно.
А за стенами Кремля, в городе, который Шуйский уже не контролировал, люди шептались:
– Слышали? Царевич Дмитрий жив. Говорят, в Вильно его держат, но он жив.
– А Шуйский?..
– А Шуйский – мышиный царь. Копейная власть. Не будет за ним земли, не будет народа.
И где-то далеко, за сотни вёрст, в замке Вильно, Дмитрий открыл глаза и посмотрел на восток. Он не слышал этих слов, но знал. Чуял. Там, в столице, началось то, что он должен был закончить.
А пока – игра. Пока – тишина. Пока – ожидание.