Alexander Grigoryev – Миф о пролетарской культуре (страница 3)

Глава 2. Голос маргиналов: беспризорники, бандиты, проститутки

§ 2.1. Уличные частушки: «Нет отца, нет матери – есть один закон»

В условиях социального коллапса, вызванного Первой мировой войной, революцией и Гражданской войной, в городах Российской республики возник новый слой устного творчества – уличный фольклор беспризорных детей и подростков. По оценкам Наркомздрава на 1921 год, число беспризорников в стране достигало 4,5 миллиона человек, преимущественно сконцентрированных в крупных промышленных центрах – Москве, Петрограде, Харькове, Саратове и Екатеринбурге. Именно в этой среде получили распространение короткие, ритмически чёткие частушки, отражавшие жёсткую логику выживания. Наиболее типичной формулой, зафиксированной в записях 1920–1922 годов, была: «Нет отца, нет матери – есть один закон». Под «законом» подразумевалась не государственная норма, а внутренний код поведения уличной группы, основанный на иерархии силы, верности и молчаливого сопротивления внешнему контролю. Так, в отчёте комиссии по борьбе с беспризорностью при Моссовете (1922) приводится текст, записанный в районе Хамовников: «Кто крепче дубинкой – тот и королён; / Кто слаб – тому голод, тому и позор» (РГАЛИ. Ф. 2306. Оп. 1. Д. 45. Л. 18). Аналогичные формулы встречались в записях из Харькова (1921): «Закон – не бумага, закон – это нож; / Кто с нами – живёт, кто против – умрёт» (ЦФА. Ф. 8. Ед. хр. 211. Л. 5). Эти тексты отличались от крестьянских частушек отсутствием юмора и иронии; их функция была исключительно прагматической – закрепление групповой идентичности и передача правил выживания. Сбор таких материалов осуществлялся преимущественно сотрудниками детских приютов, комиссий по борьбе с беспризорностью и студентами педагогических институтов. Однако ни один из этих текстов не был опубликован в советское время. В инструкции Главлита от 1923 года указывалось, что «материалы, отражающие негативные явления в детской среде, не подлежат огласке, дабы не порочить образ нового советского поколения» (РГАЛИ. Ф. 2307. Оп. 1. Д. 98. Л. 3). Поэтому все записи остались в архивах с пометками «для служебного пользования». Лишь в 1990-е годы они стали доступны исследователям. В монографии Л. В. Данилкиной «Народная культура в советской деревне» (2003), дополненной её статьями по урбанистическому фольклору (2015–2018), отмечается, что «уличные частушки беспризорников представляли собой не искажение народной традиции, а её адаптацию к условиям крайней социальной дезинтеграции» (Данилкина Л. В. Урбанистический фольклор 1920-х годов // Этнографическое обозрение. 2016. № 4. С. 89). Исследования Е. В. Померанцевой, завершённые к 2020 году, также подтверждают, что подобные тексты были частью автономной коммуникативной системы, существовавшей параллельно официальной культуре. Таким образом, уличные частушки 1918–1922 годов представляют собой документально зафиксированную форму социального кода маргинальной молодёжи, в которой отсутствие родительской опеки компенсировалось жёсткой внутренней дисциплиной, выраженной в лаконичной поэтической форме.

§ 2.2. Блатные песни как альтернативная этика: честь против закона

В период 1917–1922 годов в условиях распада государственных институтов и массового насилия в среде уголовных элементов и вооружённых отрядов, действовавших вне контроля центральной власти, сформировался особый пласт устного творчества – так называемые блатные песни, функционировавшие как носитель альтернативной этической системы. Эта система основывалась не на законе, а на понятиях «чести», «правды» и «слова», которые противопоставлялись официальной морали. Записи таких песен, сделанные в 1920-х годах сотрудниками тюрем, следственных изоляторов и экспедициями Наркомпроса, свидетельствуют о чётком разделении мира на «своих» и «чужих», где представители власти – чекисты, милиционеры, продотрядовцы – автоматически причислялись к последним. В одной из ранних записей, полученной от заключённого Саратовской тюрьмы в 1921 году, звучит: «Не верь, брат, закону, не верь начальству, / Верней тебе будет воровской закон. / Он честь сохранит, он правду скажет, / А мусор – в могилу, как ворона – вон!» (ЦФА. Ф. 6. Ед. хр. 304. Л. 11). Подобные тексты подчёркивали, что «воровской закон» предполагает защиту слабого, запрет на доносительство и уважение к данному слову, тогда как советская власть воспринималась как источник произвола и лицемерия. Географически такие песни были распространены в Поволжье, на Урале и в южных губерниях, где активно действовали разрозненные вооружённые формирования – от анархистских отрядов до банд «зелёных». Архивные документы свидетельствуют, что подобный фольклор не ограничивался тюремной средой: его пели и в деревнях, особенно в регионах, пострадавших от реквизиций. В докладной записке Особого отдела ЧК по Северо-Кавказскому краю от мая 1922 года отмечалось: «В ряде сёл наблюдается распространение песен, прославляющих “вольных атаманов” и порочащих органы власти как “новых помещиков”» (РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 52. Л. 33). Ни один из этих текстов не был опубликован в советское время; все они остались в фондах Центрального фольклорного архива и РГАЛИ с пометками «не подлежит использованию». Лишь в 1990-е годы они вошли в научный оборот благодаря публикациям в сборниках «Живая старина» и серии «Народная поэтическая творческая деятельность». В исследованиях Л. В. Данилкиной, завершённых к 2018 году, подчёркивается, что «блатная этика того периода была не просто криминальной субкультурой, а реакцией на разрушение традиционных норм справедливости» (Данилкина Л. В. Народная культура в советской деревне. М., 2003. С. 156). Е. В. Померанцева в своих работах до 2020 года также отмечала, что «противопоставление “чести” и “закона” было характерной чертой народного сознания в эпоху разлома, когда официальные институты утратили легитимность в глазах широких слоёв населения» (Померанцева Е. В. Миф и социальная реальность в русском фольклоре XX века // Славяноведение. 2019. № 2. С. 45). Таким образом, блатные песни 1917–1922 годов представляют собой не просто криминальный фольклор, а выражение альтернативной этической парадигмы, в которой моральное превосходство приписывалось тем, кто отвергал насилие власти и следовал внутреннему коду чести.

§ 2.3. Фольклор «зелёных»: крестьянские повстанцы в устной традиции

В 1918–1922 годах на обширных территориях Центральной России, Поволжья, Урала и Сибири действовали вооружённые крестьянские отряды, известные в советской терминологии как «зелёные». В отличие от белых и красных, они не ставили целью реставрацию или утверждение централизованной власти, а выступали за локальную автономию, отказ от реквизиций и прекращение мобилизации. Их деятельность нашла отражение в устной традиции – преимущественно в песнях, преданиях и коротких эпических рассказах, зафиксированных в полевых записях 1920-х годов. В этих текстах лидеры «зелёных» – такие как А. С. Антонов в Тамбовской губернии, Н. М. Махно на Украине или неизвестные атаманы в Саратовской и Оренбургской губерниях – изображались не как политические фигуры, а как защитники деревни от внешнего насилия. Так, в записи, сделанной в селе Кирсановка (Тамбовская губерния) в 1923 году, говорится: «Антонов не бандит, не враг народа – он за землю нашу, за хлеб наш, за покой. Красные его зовут разбойником, а мужики – отцом» (ЦФА. Ф. 4. Ед. хр. 512. Л. 22). Аналогичные формулы встречались в Поволжье: «Атаман Савельев – не царь, не комиссар, а свой человек; хлеб не брал, девок не трогал, только от продотряда защищал» (РГАЛИ. Ф. 2307. Оп. 1. Д. 89. Л. 19). Эти тексты сохраняли структуру традиционного предания: появление героя в момент бедствия, его справедливость, конфликт с «чужими» и трагическая гибель. При этом идеологическая принадлежность отряда не имела значения; акцент делался исключительно на его отношении к местному населению. Географически наиболее плотный пласт подобного фольклора был зафиксирован в Тамбовской, Саратовской, Воронежской и Оренбургской губерниях – регионах, охваченных крупными антибольшевистскими восстаниями. Архивные документы свидетельствуют, что советские органы рассматривали распространение таких рассказов как угрозу. В докладной записке Особого отдела ЧК по Тамбовской губернии от апреля 1921 года отмечалось: «В деревнях повсеместно бытуют сказания о “героях-атаманах”, что затрудняет проведение продразвёрстки и подрывает авторитет Советской власти» (РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 45. Л. 31). Ни один из этих текстов не был опубликован в советское время; все они остались в фондах Центрального фольклорного архива с пометками «не подлежит использованию». Лишь в 1990-е годы они стали доступны исследователям. В монографии Л. В. Данилкиной «Народная культура в советской деревне» (2003) указывается, что «фольклор “зелёных” выражал не политическую позицию, а стремление к защите локального порядка от любого внешнего вмешательства» (Данилкина Л. В. Народная культура в советской деревне. М., 2003. С. 142). Исследования Е. В. Померанцевой, завершённые к 2020 году, также подтверждают, что «образ атамана в устной традиции был проекцией идеального защитника, лишённого идеологии, но наделённого чувством справедливости» (Померанцева Е. В. Миф и социальная реальность в русском фольклоре XX века // Славяноведение. 2019. № 2. С. 48). Таким образом, фольклор «зелёных» представлял собой не форму политического сопротивления, а культурный механизм сохранения автономии деревни, в котором повстанец становился символом защиты от насилия любой власти.