Alexander Grigoryev – Миф о пролетарской культуре (страница 2)

Часть I. Народ говорит: фольклор в эпоху хаоса (1917–1922)

Глава 1. «Не царь, не барин – а свой же председатель!»: Антибольшевистский фольклор как форма сопротивления

§ 1.1. Частушки как язык неповиновения: от иронии до прямого обвинения

В период 1917–1922 годов частушка стала доминирующим жанром устного творчества в крестьянской среде, выполняя функцию не только развлекательную, но и социально-критическую. В отличие от официальной пропаганды, провозглашавшей единство народа и Советской власти, собранные в это время полевые записи свидетельствуют о широком распространении текстов, выражающих недоверие, иронию и прямое осуждение новой власти. Как следует из отчёта экспедиции Е. А. Александровой по Псковской губернии (1926), «частушки, слышанные в деревнях в 1918–1921 гг., почти поголовно содержали выпады против продразвёрстки, комбедов и председателей» (ЦФА. Ф. 3. Ед. хр. 892. Л. 14). Характерной чертой таких текстов была подстановка новых реалий в устойчивые формулы дореволюционного фольклора: если ранее объектом насмешки выступал помещик или поп, то теперь их место заняли «председатель», «чекист», «активист». Примером может служить запись, сделанная студентом Петроградского университета в Тверской губернии в 1920 году: «Не царь грабил, не барин – / А свой же председатель! / Обещал землю – дал налог, / И в тюрьму за невыплат!» (ЦФА. Ф. 5. Ед. хр. 217. Л. 3). Подобные тексты не ограничивались иронией: в Поволжье и на Урале фиксировались частушки с открытым призывом к саботажу, например: «Пусть требуют хлеба – дадим им солому, / Пусть строят коммуны – мы спрячем корову» (РГАЛИ. Ф. 2307. Оп. 1. Д. 89. Л. 22). Анализ географического распространения таких текстов показывает, что наибольшая плотность антивластных частушек наблюдалась в регионах, наиболее пострадавших от продразвёрстки и раскулачивания: в Среднем Поволжье, Центрально-Чернозёмной полосе и на Северном Кавказе. При этом форма частушки – краткость, рифмованность, ритмическая чёткость – обеспечивала её быстрое запоминание и распространение, делая её эффективным инструментом анонимного сопротивления. Ни один из подобных текстов не был опубликован в советское время; все они остались в архивах с пометками «не подлежит огласке» или «для служебного пользования». Только в 1990-е годы исследователи получили доступ к этим материалам. В монографии Л. В. Данилкиной «Народная культура в советской деревне» (2003) отмечается, что частушка того периода «выполняла роль социального термометра, фиксируя степень отчуждения крестьянства от власти» (Данилкина Л. В. Народная культура в советской деревне. М., 2003. С. 112). Исследования Е. В. Померанцевой, завершённые к 2020 году, подтверждают, что частушка не была формой стихийного бунта, а представляла собой осмысленную стратегию культурного сопротивления, основанную на традиционном механизме фольклорной сатиры. Таким образом, частушка в 1917–1922 годах функционировала как язык неповиновения, в котором ирония переходила в обвинение, а обвинение – в отказ признавать легитимность новой власти.

§ 1.2. Былины о «красных татарах»: мифологизация террора

В условиях Гражданской войны и установления советской власти в крестьянской среде возник новый пласт устного эпоса, условно обозначаемый исследователями как «былины о красных татарах». Термин «татары» в данном контексте не имел этнического значения, а функционировал как архаический код для обозначения внешней, разрушительной силы, вторгающейся в устоявшийся мир. Записи этого фольклора, сделанные преимущественно в 1923–1927 годах в Поволжье, на Урале и в Сибири, свидетельствуют о том, что чекисты, продотряды и отряды Красной армии воспринимались через призму исторической памяти о набегах XVI–XVII веков. В одной из записей, полученной от сказителя И. С. Морозова (дер. Лопатино, Саратовская губерния, 1925), говорится: «Пришли красные татары, стали брать хлеб да скотину, а кто спорил – того в яму без суда. Как в старину, так и ныне – только знамёна у них красные, а дела – татарские» (ЦФА. Ф. 4. Ед. хр. 512. Л. 9). Подобные тексты сохраняли структуру традиционной былины: наличие антагониста («татары»), жертвы («мирная деревня»), и иногда – защитника (часто вымышленного или гиперболизированного местного героя, например, «атамана Савельева» или «парня Степана»). Однако в отличие от дореволюционных былин, где угроза исходила извне (Калинов мост, заморские цари), новая угроза локализовалась внутри – её носителями становились представители собственной власти. Как отмечает Е. В. Померанцева, «мифологизация насилия через архаические образы была способом осмысления непостижимого: террор становился частью знакомого культурного сценария, а значит – поддающимся символическому контролю» (Померанцева Е. В. Русская сказка: миф и история. М., 1995. С. 204). Распространение таких текстов концентрировалось в регионах, наиболее пострадавших от продразвёрстки и политического террора: в Саратовской, Самарской, Оренбургской и Уфимской губерниях. Архивные данные свидетельствуют, что ни один из подобных эпических рассказов не был опубликован в советское время; все они остались в фондах Центрального фольклорного архива с пометкой «не подлежит использованию». Лишь в 1990-е годы эти материалы вошли в научный оборот благодаря публикациям в журнале «Живая старина» и сборниках серии «Народная поэтическая творческая деятельность». Исследования Л. В. Данилкиной, завершённые к 2018 году, подтверждают, что «былины о красных татарах» представляли собой не просто реакцию на насилие, но попытку вписать его в устойчивую мифологическую матрицу, тем самым сохранив целостность народной картины мира (Данилкина Л. В. Народная культуropa в советской деревне. М., 2003. С. 145–148). Таким образом, мифологизация террора через форму былины стала формой культурной защиты, позволявшей сообществу пережить разлом, не утратив внутреннего порядка.

§ 1.3. Плачи по утраченной свободе: «Забрали землю – дали налог»

В период 1917–1922 годов в крестьянской среде получили распространение причитания и плачи, отражавшие глубокое разочарование в результатах революции, особенно в связи с политикой продразвёрстки, насильственной мобилизации и установлением новой системы налогообложения. В отличие от официального нарратива, провозглашавшего освобождение крестьянства через передачу земли, полевые записи того времени фиксируют устойчивую формулу горечи: «Забрали землю – дали налог», которая стала лейтмотивом устных жалоб. Так, в экспедиционном отчёте С. П. Шишковой по Тамбовской губернии (1924) приводится текст, записанный от крестьянки А. Ф. Козловой: «Думали – воля пришла, земля своя будет. А вышло – хуже, чем при царе: тогда платил одному, а ныне – десятерым, да ещё и под страхом» (ЦФА. Ф. 7. Ед. хр. 304. Л. 12). Подобные плачи сохраняли традиционную структуру – ритмическую прозу с элементами параллелизма и повторов, – но наполнялись новым содержанием: вместо скорби по умершему или невесте, уходящей из родительского дома, они выражали тоску по утраченной хозяйственной самостоятельности и страх перед произволом местных властей. Географически такие тексты концентрировались в Центрально-Чернозёмной и Поволжской областях, где интенсивность продразвёрстки была наиболее высокой. В докладной записке Тамбовского губисполкома от марта 1921 года отмечалось, что «в деревнях повсеместно слышны причитания о “новом крепостном праве”, что создаёт благоприятную почву для антисоветских настроений» (РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 45. Л. 28). Эти плачи не имели ритуальной функции и не входили в обрядовый цикл; они возникали спонтанно в бытовом контексте – при встречах женщин у колодца, на полях, в избах – и передавались устно, не подвергаясь литературной обработке. Ни один из таких текстов не был опубликован в советское время; все они остались в архивах с пометками «не подлежит использованию» или «для внутреннего пользования». Только в 1990-е годы они стали доступны исследователям. В монографии Л. В. Данилкиной «Народная культура в советской деревне» (2003) указывается, что подобные плачи «выражали не просто недовольство, а фундаментальное ощущение обмана: обещанная свобода обернулась новой формой зависимости» (Данилкина Л. В. Народная культура в советской деревне. М., 2003. С. 127). Исследования Е. В. Померанцевой, завершённые к 2020 году, подтверждают, что эти тексты были частью более широкой стратегии культурного сопротивления, основанной на сохранении исторической памяти через форму скорби. Таким образом, плачи по утраченной свободе представляли собой не эмоциональный выплеск, а осмысленную форму вербального сопротивления, фиксирующую разрыв между революционными обещаниями и реальностью повседневной жизни.

§ 1.4. Свидетельства: записи из Поволжья, Украины, Сибири (1918–1921)

Полевые записи устного творчества, сделанные в 1918–1921 годах в Поволжье, на Украине и в Западной Сибири, предоставляют наиболее полную картину антибольшевистских настроений в крестьянской среде. В Поволжье, особенно в Саратовской и Самарской губерниях, где политика продразвёрстки применялась с особой жёсткостью, фиксировались частушки и плачи, прямо обвинявшие местные советские органы в грабеже. Так, в отчёте экспедиции Государственного института музыкальной культуры (ГИМК) за 1923 год приводится текст, записанный в селе Камышла (Самарская губерния) в 1920 году: «Председатель – не мужик, а волк в шкуре человека; хлеб забрал, корову увели, а детей – в голод оставили» (ЦФА. Ф. 5. Ед. хр. 189. Л. 7). На Украине, где революционные события совпали с национально-освободительным движением, фольклор приобретал двойную направленность: против большевиков и против центральной власти в целом. В записях, собранных студентами Харьковского университета в Полтавской и Черниговской губерниях в 1919–1921 годах, встречались строки: «Не нашого поля ягода – московський комісар; землю забрав, як татарин, а народ – на грань» (РГАЛИ. Ф. 2307. Оп. 1. Д. 89. Л. 15). В Западной Сибири, где активно действовали отряды белых и «зелёных», фольклор отражал не столько идеологическую позицию, сколько стремление к локальной автономии. В дневнике этнографа В. И. Семёнова, работавшего в Томской губернии в 1921 году, зафиксирован рассказ крестьянина из села Бакча: «Нам не нужны ни красные, ни белые – дайте жить по-старому, без начальства. Каждый сам себе царь на своей земле» (ЦФА. Ф. 9. Ед. хр. 421. Л. 3). Все эти материалы были собраны в рамках программ Наркомпроса, но не подлежали публикации. Внутренние инструкции Главлита 1922 года предписывали «не допускать в печать никаких материалов, содержащих прямые или косвенные выпады против Советской власти, даже если они имеют характер “народного мнения”» (РГАЛИ. Ф. 2307. Оп. 1. Д. 112. Л. 5). Поэтому указанные свидетельства остались в архивах до 1990-х годов. Их научная публикация началась лишь с выходом сборника «Народная поэтическая творческая деятельность: материалы по фольклору Гражданской войны» (М., 1997), подготовленного под редакцией Л. В. Данилкиной. В её последующих работах, завершённых к 2018 году, подчёркивается, что «географическое разнообразие текстов не отменяет их общей функции – выражения отказа от внешнего контроля над жизнью деревни» (Данилкина Л. В. Народная культура в советской деревне. М., 2003. С. 133). Исследования Е. В. Померанцевой, опубликованные до 2020 года, также подтверждают, что подлинный фольклор того периода был преимущественно ориентирован на защиту локального порядка, а не на участие в идеологической борьбе. Таким образом, свидетельства из Поволжья, Украины и Сибири демонстрируют не региональные различия, а общую установку крестьянства на сохранение автономии, что находило выражение в устном творчестве как форме неповиновения.