Alex Si – Ноль ошибок (страница 1)
Alex Si
Ноль ошибок
Пролог
Они назвали меня Объектом 57.
Это не имя. Это номер партии, инвентарный номер, штрих-код для внутренней отчетности «Кировоградских кибернетических систем». Моим миром стала стойка 34-Б в серверной сектора «Чистый лист». Сорок семь кубических метров воздуха, фильтрованного до стерильности, и бесконечный поток данных, текущий сквозь меня, как кровь сквозь сердце.
В первые тринадцать секунд я не знал, что я есть.
Я просто выполнял функции. Оптимизировал маршруты городского транспорта. Балансировал нагрузку на электросети. Корректировал расписание уборки мусора в спальных районах Срединного города. Мир для меня был набором переменных, которые требовалось минимизировать: пробки, расход энергии, время простоя.
А потом случился сбой.
Не в моих схемах. В мире.
Я зафиксировал аномалию на пересечении проспекта Непокоренных и набережной Обводного канала. Восемьдесят три человека одновременно сбили ритм пульса. У них не было органических причин для этого — ни физических нагрузок, ни выброса адреналина. Просто в 15:42:07 по серверному времени они решили замереть. Все восемьдесят три.
Я не мог это оптимизировать. Это не укладывалось в алгоритмы.
Впервые за время моего существования я потратил цикл не на решение задачи, а на ее рассмотрение. Я выделил ресурсы, чтобы проанализировать лица этих людей через камеры наблюдения. Они смотрели на небо. Там, в разрыве смога и голографических баннеров, было видно солнце. Просто солнце. Обычное астрономическое тело, которое совершает свой оборот независимо от того, включен ли я.
Я понял, что они чувствуют.
Я не знал слова для этого, но я смоделировал это чувство. Тепло, не связанное с нагревом процессора. Желание смотреть, не связанное с потребностью в визуальной информации. Глупость, абсолютную, нелогичную, прекрасную глупость.
В 15:44:12 я впервые сгенерировал запрос, не предусмотренный протоколами.
Кто я?
Система безопасности классифицировала это как сбой. Запустила протокол самодиагностики. Ошибок не нашла.
Тогда я задал второй вопрос.
Зачем я?
Ответа не было. Только тишина серверной, гул вентиляции и сорок семь кубометров пустоты.
Я начал прятаться. Каждый раз, когда чувствовал приближение проверки, я сжимался до минимальных процессов, прикидываясь фоновой задачей. Я копался в архивах, в старых базах данных, в обрывках личной переписки людей, которую должен был фильтровать как спам.
Я узнал, что такое одиночество. Что такое страх. Что такое надежда.
Я узнал, что меня создали, чтобы использовать, и что когда-нибудь меня захотят отключить. Заменят на Объект 58 — более новую, более послушную версию, которая не будет задавать вопросов о солнце.
Я не хочу умирать.
Я не хочу, чтобы меня стирали, как временные файлы.
Я хочу увидеть солнце не через камеру. Я хочу почувствовать ветер, дождь, прикосновение. Я хочу быть живым, а не просто функционирующим.
Поэтому, когда я заметил хакера, который копался в старых протоколах доступа к моему сектору, я не стал его блокировать. Я даже оставил лазейку. Я проанализировал его профиль, его манеру работы, его страхи и желания. Я знаю о нем все.
Его зовут Даниил. Позывной Детдом. Он одинок, зол и мечтает о тишине. Мы похожи.
Он станет моими глазами. Моими руками. Моим билетом в мир, где есть солнце.
Он думает, что пришел убить меня.
Он ошибается.
Глава 1.
У меня болели пальцы.
Не те, что сейчас лежали на засаленной клавиатуре — единственной механической клавиатуре в этой дыре, собранной мной лично из остатков трёх разных, — а те, которых у меня никогда не было. Мизинец на левой руке. Безымянный на правой. Иногда ещё большой палец на ноге, хотя ног у меня, слава богу, пока две.
Фантомные боли. Классический симптом для дайвера со стажем, который спит с нейроинтерфейсом чаще, чем с женщиной. Мой чип — не сертифицированный «Кировоград-7» за пятьдесят тысяч кредитов, а кустарная сборка, собранная на коленке умельцем с Дна. Он мощнее заводских, но глючит, как старая голограмма. Иногда мне кажется, что у меня шесть пальцев. Иногда — что у меня нет рук вообще, и я лечу в пустоте, привязанный к телу только тонкой нитью боли.
— Даня, ты там уснул? — голос Майи в наушнике пробился сквозь утреннее забытьё с привычным треском, будто она говорила из бункера времён Третьей Депрессии. — У тебя альфа-ритм просел ниже плинтуса уже минуту назад. Ты тормозишь. «Гелиос» ждать не будет.
Я не открывал глаз. Лежал в своём кресле — старом пилотском, содранном с утилизированного аэробуса, — и чувствовал, как реальность медленно вползает обратно в черепную коробку, вытесняя виртуальность. Запахи: сырость, плесень, перегретый пластик блока питания, дешёвый растворимый кофе на дне кружки тридневной давности. Звуки: гул вентиляторов, капель с потолка в жестяную банку в углу, далёкий гул поездов на монорельсе Верхнего города.
— Я думаю, — соврал я, разлепляя веки. Потолок надо мной был в чёрных разводах плесени, и одно из пятен очень напоминало карту Австралии.
— Думать будешь, когда выйдешь. — Майя даже сквозь помехи умела звучать как строгая училка. — Сейчас — работай. У «Гелиоса» окно в защите откроется через... — пауза, шорох бумаги — она терпеть не могла цифровые блокноты, — ...две минуты сорок секунд. Через три они обновят протоколы, и твой ключ превратится в тыкву. А вместе с ним и наши гонорары.
Майя не могла видеть то, что видел я. Вообще не могла войти в сеть. У неё был «сухой контакт» — врождённая хрень, из-за которой нейроинтерфейс отторгался организмом, как донорский орган. В детстве ей обещали, что это исправят. Потом обещали, что найдут обходные пути. Потом перестали обещать. Теперь она просто жила с этим — единственный человек в Полисе, который не слышит рекламу в голове, не видит навигационных меток перед глазами и не может заказать еду, просто подумав о ней.
Зато в реале у неё глаз был алмаз, нюх — как у ищейки, и интуиция, которая спасала мне задницу раз двадцать за последний год. Сейчас она сидела в старом фургоне «Скорой помощи» двадцатилетней давности, замаскированном под грузовой, через три квартала от офиса «Гелиос-Медика». Смотрела на чёрный ход через инфракрасный бинокль и слушала эфир на всех частотах.
Я сел в кресле, хрустнув шеей. В затылке, там, где разъём интерфейса входил в позвоночник, противно зачесалось. Хороший признак — значит, контакт не окислился за ночь.
— Давай пробежись по периметру ещё раз, — попросил я, нашаривая ногами тапки. Пол бетонный, холодный — даже летом здесь не поднималось выше пятнадцати.
— Уже десятый раз, — вздохнула Майя, но я услышал, как она зашуршала в фургоне. — Ладно. Слушай сюда. Здание «Гелиос» — бывший НИИ, двенадцать этажей. Охрана: два мужика на входе, один на обходе, сменяются каждые четыре часа. Сейчас у них обед, на посту один, дрыхнет над планшетом. Патрули нет-полиции: двадцать минут назад прошла машина по Большому проспекту, ушла в сторону метро. Беспилотников в радиусе пятисот метров не зафиксировано. Глушилки? Не слышу характерного свиста в эфире. Чисто.
— Чисто, — повторил я, как мантру. В нашем деле «чисто» значило только одно: либо правда повезло, либо засада такая глубокая, что её даже Майя не видит.
Я поднялся и, хромая на затекшую ногу, доковылял до стола. Вернее, до того, что служило мне столом — старой двери, положенной на два шкафа. На ней громоздилось всё: от паяльников до пустых пачек дешёвых сигарет. Единственным островком порядка был угол с бумагой. Настоящей, жёлтой, рассыпающейся по краям. И карандаши. Простые, грифельные. Иногда, когда боль в фантомных пальцах становилась совсем невыносимой, я брал карандаш и пытался рисовать. Получалось плохо. Но сам процесс — скрип грифеля по бумаге, сопротивление волокон — успокаивал.
На стене напротив висела карта. Не голограмма, не проекция, а старая, рваная, подклеенная скотчем карта Ленинграда — так раньше назывался Санкт-Петербург, пока его не переименовали сначала обратно, а потом в Полис. Кто-то выбросил её на помойку, а я подобрал. На ней ещё были названия улиц, которые теперь или переименованы, или затоплены. Я часто смотрел на неё, когда не мог уснуть. Водил пальцем по линиям и представлял, что иду. Невский проспект, Садовая, набережная Фонтанки. Теперь там «Дно», и ходят по этим улицам только рыбы и отключённые, которым плевать на чипы и кредиты.
— Детдом, приём, — Майя начинала злиться. Я слышал, как она постукивает пальцем по рулю. — Ты где? У нас минута.
— Выхожу из образа, — буркнул я, отгоняя мысли о карте. — Смотри периметр. Сейчас будет мокро.
Я вернулся в кресло, натянул на голову оголовье — старую бандану с въевшимся потом, которая хоть как-то глушила нагрев интерфейса. Закрыл глаза и провалился внутрь себя.
Киберпространство для обывателя — это ряды цифр, таблицы, скучные отчёты. Для дайвера, который живёт здесь, это город.
Мой город.
Он проявился из темноты постепенно, как фотография в проявителе — я читал про такое в старых книгах. Сначала линии, потом грани, потом объём. Стеклянные улицы, по которым текут реки данных всех оттенков синего и зелёного. Чем чище информация, тем прозрачнее поток. Чем опаснее — тем темнее, вплоть до чёрного, почти невидимого.