Alex Coder – Змеиный Полоцк (страница 3)

Ратибор, поборов отвращение, коснулся слизи пальцем.

Она была липкой, тягучей, как смола, но при этом удивительно теплой, словно хранила жар чужого тела даже здесь, в холоде ледника.

– Фу, ну и гадость, – сморщился холоп. – Это что, семя, что ли? Блудил он там, бесстыдник?

– Не семя, – покачал головой Ратибор, растирая субстанцию между пальцами. – Семя стынет и белеет. А это… смотри.

На глазах вещество начало меняться. От тепла пальцев и соприкосновения с воздухом слизь стремительно высыхала. Она перестала быть липкой и рассыпалась мельчайшей, невесомой пыльцой.

Палец Ратибора словно покрыли сусальным золотом. Золотистая пыль заискрилась в свете лучины.

– Золото? – глаза холопа жадно округлились.

– Пыль, – осадил его Ратибор. – Пыльца. Как с крыльев мотылька, только тяжелее.

И тут его ударил запах.

Пока слизь была влажной, она почти не пахла. Но стоило ей превратиться в пыльцу, как в спертый, пахнущий сыростью и гнилым деревом воздух ворвался аромат, которому не было места на суровом севере.

Это был не запах Полоцка – не дым, не деготь, не еловая смола.

Запах был горячим, душным и вызывающе дорогим.

– Что за… – Ратибор поднес пальцы к носу.

Пряности. Острый, терпкий запах шафрана, от которого першило в горле. Сладкий, животный дух мускуса. Запах благовоний, которыми умасливают тела вельмож, и аромат перезревших южных фруктов.

Это был запах греха, роскоши и далекого юга, откуда привозили шелка и вина.

Ратибор схватил порты стражника. На грубом льне кольчужного поддоспешника – тот же след. Та же переливающаяся дорожка, превращающаяся в золотую пыль.

Одежда юного Зоряна, найденная на берегу – те же следы на рубахе, которую парень, видимо, снял в спешке.

Все трое коснулись чего-то, что источало этот аромат.

– Царьград… – прошептал Ратибор. Только византийские послы да самые богатые купцы пахли так. Но откуда в полоцкой грязи, в камышах, среди лягушек взяться такому аромату?

Ратибор аккуратно стряхнул золотистую пыльцу с пальца на лоскут чистой ткани и завернул его.

Это была не болотная кикимора и не леший. Леший пахнет мхом и псиной. А убийца пах как дорогая столичная шлюха или жрица неведомого культа.

– Вымой руки, – бросил он холопу, который завороженно смотрел на золотые искры на ткани. – И рот закрой. Если кто спросит – вши у них были. Обычные вши.

Дружинник вышел из ледника, жадно хватая ртом холодный осенний воздух, чтобы вытравить из ноздрей этот сладкий, приторный яд. След был найден. Липкий, золотой и совершенно невозможный. И он вел не в лесные чащобы, а туда, откуда в город приходят заморские товары и чужие сказки.

Глава 6: Старик-Странник

Корчма «Хмельной Тур» у речных причалов встречала густым, хоть топор вешай, дымом и гомоном подвыпившей толпы. Здесь пили не ради веселья, а чтобы залить липкий страх, окутавший город. Дружинники, сплавщики леса, мелкие торговцы – все сбивались в кучи, обсуждая «иссушителя», и каждая кружка браги делала слухи всё страшнее.

Ратибор протиснулся сквозь толчею, не обращая внимания на косые взгляды. Ему нужен был лишь один человек.

Он нашел его в дальнем углу, у самой печи. Лука Кривой – старый кормщик, чье лицо напоминало печеное яблоко, а левый глаз был скрыт бельмом. Говорили, что Лука ходил на ладьях в такие дали, где вода соленая, а солнце плавит смолу на палубе. Ходил к грекам, в сам Царьград.

Старик цедил дешевое пиво, горбясь над столом. Ратибор молча опустился на лавку напротив.

– Здрав будь, Лука, – дружинник положил на стол тяжелую руку.

– И тебе не хворать, коль не шутишь, – проскрипел старик, не поднимая головы. – Мед есть? Али спросить чего хочешь?

– Спросить.

Ратибор огляделся – не подслушивают ли. Но в корчме орали пьяную песню, и до них никому не было дела. Дружинник достал из-за пазухи свернутый лоскут ткани.

– Нюх у тебя, говорят, хороший на чужие земли, – тихо сказал он, разворачивая тряпицу. – Глянь. Знаешь, что это?

Лука прищурил здоровый глаз. Золотистая пыльца тускло мерцала на ткани в свете сальной свечи.

– Блестит… Золото мыл? – усмехнулся старик и наклонился ближе, чтобы принюхаться.

В то же мгновение усмешка сползла с его лица, как шелуха с луковицы.

Лука отшатнулся так резко, что опрокинул скамью. Его лицо, только что красное от пива и жары, вмиг стало серым, как речная галька. Руки, перевитые жилами, затряслись.

– Убери! – зашипел он, махая руками, словно отгоняя дым. – Убери, парень, Христа ради! В печь брось!

– Ты знаешь, что это, – не спросил, а утвердил Ратибор, глядя в расширенный от ужаса глаз старика.

– Заверни, говорю! – Лука сорвался на визг, привлекая внимание соседей. Ратибор быстро спрятал тряпку в кулак.

Старик тяжело дышал, хватая ртом воздух, будто только что вынырнул с глубины.

– Откуда у тебя это? – прошептал он, отирая пот со лба. – В Полоцке такому быть нельзя. Не живет оно тут.

– Что «оно», Лука? Говори.

Кормщик трясущимися руками схватил свою кружку, осушил её одним глотком и ударил дном о столешницу.

– Понт Эвксинский, – сипло выдохнул он. – Теплое море. И дальше, к югу, у ромеев. Я слышал этот запах в портах, где пропадали моряки. Сладкий, как мед, но после него – только смерть.

– Что это за зверь?

– Не зверь, – Лука наклонился через стол, понизив голос до свистящего шепота. – И не человек. Ромеи зовут их Ламиями. Или Ехиднами. Змеиные девы.

Ратибор скептически хмыкнул, но рука невольно сжала амулет под рубахой.

– Бабьи сказки, Лука. Русалки с хвостами?

– Не сказки! – в глазах старика плескался подлинный ужас. – Днем они прячутся. Выглядят как женщины, красивые, глаз не оторвать, только глаза у них… холодные. А нутром – гады ползучие. Им семя мужское нужно, чтобы род продлить, у них только девки родятся. Они охотятся на мужчин. Одурманивают. Этот запах… – Лука вздрогнул. – Это их яд. Ты дышишь им и сам к ней идешь, как телок на убой. А когда дело делается… она выпивает тебя. Не кровь, нет. Силу живую. Тепло. Душу.

Ратибор вспомнил иссушенные тела. Серые, пустые оболочки.

– А тело?

– Сохнет, – кивнул Лука, видя, что парень ему верит. – Остается труха.

Дружинник откинулся назад, упершись спиной в бревенчатую стену. Всё сходилось. Иссохшие тела, улыбки наслаждения, золото на одежде, шафранный дух. Но разум воина искал изъян в этой байке.

– Не сходится, дед, – твердо сказал Ратибор. – Это тебе не южные острова. Тут север. Осень на дворе, заморозки ночью. Змеи в норы попрятались, спят. Холоднокровные они, тепла им надо. Твоя южная гадина тут бы за ночь околела и сдохла под первым кустом.

Лука посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Потому и жрут так часто, дурень, – мрачно ответил старик. – Чтоб не замерзнуть. Чужим жаром греются. Огонь внутри себя топят нашими жизнями.

Он снова налил себе пива, расплескивая пену по столу, но пить не стал.

– Не знаю, как она сюда попала, воевода, – Лука впервые назвал его уважительно. – В трюме ли привезли, сама ли приползла. Но если это та тварь, о которой в портовых притонах Царьграда шепчутся… ищи, где жарко. Где печи горят. На холоде ей смерть.

Ратибор встал, бросив на стол серебряную ногату.

– Где Царьград, а где мы… – пробормотал он, скорее для себя.

– У зла нет верст, сынок, – сказал Лука ему в спину. – Береги шею. Чешую мечом не взять.

Ратибор вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но теперь он не бодрил. Дружиннику казалось, что в порывах ветра он снова слышит тот приторно-сладкий запах смерти. Сказка про южных дев казалась бредом, но лоскут с золотой пылью в кармане жег бедро.

– Где жарко… – повторил он слова старика. В Полоцке жарко было только в банях да у кузнецов.

«Глупости», – оборвал он себя. Но рука легла на рукоять меча, и пальцы побелели от напряжения. Он знал, что старик не врал про свой страх. А страх старого моряка стоил дороже любой правды.