Alex Coder – Трон трех сестер. Яд, сталь и море (страница 24)
Элиф стояла, глядя на широкую спину в кожаной куртке.
У неё не было выбора. Тело болело от напряжения.
Медленно, деревянными пальцами, путаясь в узлах из-за веревок на запястьях, она подтянула тяжелые, грязные юбки. Холодный ночной воздух коснулся кожи.
Слезы унижения закипели в уголках глаз, но она загнала их обратно.
Шум струи показался ей оглушительным в лесной тишине. Ей казалось, что солдат прислушивается, ухмыляется там, в темноте. Эта минута была длиннее, чем весь день пути.
Когда она закончила и торопливо, неуклюже одернула платье, чувствуя себя грязной, жалкой, раздавленной, Рябой обернулся.
– Всё? – спросил он равнодушно, сплюнув под ноги. – Долго же вы, благородные, возитесь.
Он схватил её за локоть и потащил обратно к костру.
Элиф шла, спотыкаясь. Но, возвращаясь к свету, она вдруг почувствовала странную перемену. Стыд, который сжигал её минуту назад, выгорел дотла.
Они видели её слабость. Они смеялись над её нуждой. Они заставили её приседать в грязи в двух шагах от чужого мужика.
И она это пережила. Небо не упало.
С каждой такой сценой – у тотемов, в седле, здесь, у кустов – с неё слетала шелуха воспитания "благородной девы". Оставалась только суть.
Глава 40: Холодная ночь
Когда адреналин от стычки у кустов схлынул, вернулся холод. И на этот раз он пришел не как гость, а как хозяин.
Элиф вернули на её место у края поляны, подальше от благодатного жара костров. Солдаты заняли лучшие места у огня, создав живую стену спин, закрывающую тепло. Ей достались только сквозняк и сырость, поднимающаяся от земли.
Её изодранное белое платье, пропитанное потом, дождем и грязью, сейчас казалось не одеждой, а ледяным компрессом. Шелк прилип к телу, вытягивая последние крохи тепла.
Она попыталась сжаться в комок, обхватить себя руками, но веревки мешали.
Зуб на зуб не попадал. Сначала это была мелкая дрожь, но вскоре тело начало биться в неконтролируемых судорогах. Челюсть стучала так громко, что Элиф казалось, этот костяной перестук слышен во всем лесу.
Она зажала рот ладонью, пытаясь унять дрожь, но безуспешно. Кончики пальцев потеряли чувствительность. Нос онемел.
Она замерзала. Тихо, неизбежно, в двух шагах от огня и сытых людей.
На другом краю поляны, на поваленном бревне, восседал Торстен. Он снял шлем, и отблески пламени играли на его заплетенной бороде и шрамах.
В руках он держал огромный кусок мяса на реберной кости. Он ел медленно, методично, отрывая зубами куски плоти, как волк. Жир блестел на его губах.
В какой-то момент он перестал жевать.
Его тяжелый, свинцовый взгляд уперся в темный угол, где лежала Элиф.
Он видел, как содрогается под жалкой дерюгой маленький белый сверток. Он слышал дробный стук зубов.
В его глазах не промелькнуло жалости. Торстен не знал, что такое жалеть слабого. Слабый должен умереть, чтобы не быть обузой стае. Таков закон Севера.
Но Элиф не была частью стаи. Она была вещью. Грузом. Инвестицией.
Если она умрет от воспаления легких сегодня ночью, его отец, Старый Ярл, придет в ярость. Если она приедет больной, в бреду, ритуал может пойти не так. Испорченный товар не стоит того золота и тех усилий, что они уже потратили.
Торстен проглотил кусок мяса, вытер рот тыльной стороной ладони и пнул ногой скатанную в рулон шкуру, на которой сидел один из его людей.
– Киньте ей шкуру, – пророкотал он. Голос был будничным, лишенным эмоций. – Иначе околеет до рассвета.
Воин, чье сиденье только что отобрали, недовольно буркнул, но спорить не посмел. Он поднял тяжелый сверток и, не вставая, швырнул его в сторону Элиф.
–
Тяжелая, ворсистая масса шлепнулась прямо на Элиф, придавив её к земле и выбив облачко пыли.
Это была овечья шкура. Старая, невыделанная, жесткая, как кора дерева.
От неё исходил удушающий смрад. Шкура пахла прогорклым салом, впитавшимся потом десятков мужчин, которые спали на ней годами, мокрой шерстью и чем-то кислым. В замке отца такую тряпку побрезговали бы положить даже собаке в будку.
Элиф чуть не вырвало от запаха, ударившего в нос.
Но под запахом скрывалось другое. Тепло.
Грубая шерсть хранила животное тепло и не пропускала ветер.
Забыв о брезгливости, повинуясь только инстинкту самосохранения, Элиф вцепилась в шкуру связанными руками. Она подтянула её к подбородку, зарылась в неё лицом, укуталась с головой, создавая кокон.
Мерзкая вонь заполнила легкие, но дрожь начала утихать. Шерсть колола кожу, но согревала мышцы. Кровь снова начала циркулировать в онемевших конечностях.
Торстен, увидев, что "товар" упакован, потерял к ней интерес и вернулся к обгладыванию кости.
Элиф лежала под вонючей шкурой, и её дыхание выравнивалось. Она согрелась. Она выжила ещё один час.
Она закрыла глаза, но сон не шел. Теперь, когда тело перестало кричать от холода, проснулся разум.
Лагерь жил своей жизнью.
Здесь, в тепле шкуры, в темноте, она стала невидимой. Для них она была кучей тряпья. А при куче тряпья можно говорить о чем угодно.
Она напрягла слух, вычленяя из общего гула голосов, треска дров и чавканья отдельные фразы на северном наречии.
– …перевал…
– …отец…
– …вдова…
– …яд…
Она жадно ловила каждое слово, каждое имя, каждую интонацию. Они думали, что везут бессловесную овцу. Но под вонючей овечьей шкурой лежал волчонок, который учился охотиться.
Глава 41: Объедки
Утро пришло не с пением птиц, а с грубым пинком по сапогу.
–
Солдат с рябым лицом, тот самый, что водил её к кустам, навис над ней с ножом. Элиф дернулась, но он не собирался её резать. Лезвие полоснуло по веревкам на запястьях.
Путы упали.
Кровь хлынула в онемевшие кисти рук с такой силой, что пальцы пронзило тысячей горячих иголок. Элиф закусила губу, чтобы не зашипеть от боли, и принялась растирать синие запястья, покрытые коркой запекшейся крови и сукровицы.
Она села на своем лежбище из шкур. Лагерь собирался. Костры дымились, превратившись в серые кучи золы. Люди сворачивали шатры, седлали коней. Все двигались быстро, деловито, не обращая на неё внимания.
Пока не подошел Эрик.
Второй сын Ярла шел, слегка прихрамывая. В отличие от братьев, он был закутан в плащ до самого носа, словно постоянно мерз. Его лицо было бледным, умным и злым.
В руке он держал деревянную миску.
Элиф почувствовала, как спазмом сжался желудок. Голод, заглушенный сном и страхом, проснулся и зарычал.