Alex Coder – Трон трех сестер. Яд, сталь и море (страница 15)
– Они могут купить моё тело, – прошептала она, обращаясь к ножу, как к единственному другу. – Они могут назвать меня женой, рабыней или скотиной.
Она вспомнила лицо Кая, жующего яблоко. Вспомнила дрожащие руки отца. Вспомнила похоть в глазах конюха Стена.
– Но я не буду овцой, которую ведут на бойню без звука.
Она крепко сжала рукоять. Если придется – она использует его. Против врага, если он будет неосторожен. Или против себя, если участь окажется страшнее смерти. Но она не будет просто лежать и терпеть, как та женщина за стеной.
Элиф спрятала нож обратно, ближе к сердцу. Скрип кровати за стеной затих, сменившись грубым храпом. Наступало утро – день, когда её жизнь закончится и начнется что-то иное.
Глава 20: У Тотемов
Утро было серым, словно мир потерял все краски. Туман стоял такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Он глушил звуки, скрадывал расстояния и превращал деревья в уродливых горбатых призраков.
Карета с трудом выползла на широкую поляну посреди векового леса. Здесь, на нейтральной земле, стояло древнее капище.
– Приехали, – буркнул отец, не глядя на дочь. Его лицо было бледным, руки нервно теребили застежку плаща. Он хотел, чтобы всё закончилось быстрее.
Элиф вышла из кареты. Её сапоги утонули во влажной траве. Ветер тут же налетел, дергая подол её испачканного грязью свадебного платья, пытаясь сорвать с лица белую вуаль.
Она подняла голову.
В центре поляны, образуя круг, стояли Тотемы. Огромные, почерневшие от времени и дождей деревянные истуканы в три человеческих роста. Их лица были вырезаны грубо, но с пугающим мастерством: оскаленные рты, выпученные глаза, звериные клыки. Боги войны, боги крови, боги смерти. Они смотрели на маленькую фигурку в белом с насмешкой.
Вокруг тотемов жались люди. Это были не воины. Местные крестьяне из приграничной деревни, которых согнали сюда для массовки, как свидетелей передачи "дани". Они стояли молча, опустив головы, пряча руки в рукава ветхих кафтанов. Они боялись поднять глаза на Князя, но еще больше боялись того, что должно было выйти из леса.
У одного из тотемов суетился Волхв. Его ряса была засаленной, волосы спутаны в колтуны, на шее гремели кости птиц. Он раздувал угли в жертвенной чаше, бормоча что-то под нос. От чаши шел густой, едкий дым, который щипал глаза.
– Встань в круг, – скомандовал Отец.
Элиф подошла. Теперь она стояла в центре, между чадящим огнем и скалящимися истуканами. Вуаль липла к лицу от сырости.
Она оглянулась на своих "защитников".
Князь стоял у кареты, то и дело озираясь, как напуганный заяц.
Кай прислонился к колесу экипажа и демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой. Ему было скучно. Для него это было затянувшееся театральное представление, и он ждал антракта, чтобы выпить вина. Его совершенно не заботило, что вокруг царит атмосфера первобытного ужаса.
Элиф осталась одна. Ветви деревьев скрипели.
Глава 21: Влажный туман
Истуканы не стояли ровно. Они кренились под разными углами, словно пьяные великаны, заглядывающие в круг.
Элиф подняла голову, и вуаль на мгновение прилипла к её губам от влажности.
Лица идолов были вырезаны грубым, варварским инструментом, но с пугающей выразительностью. Глубокие глазницы, в которых скапливалась дождевая вода, смотрели на неё с голодным ожиданием. Разинутые рты, полные деревянных клыков, застыли в вечном крике. Это были не милосердные южные боги в мраморных храмах. Это были древние духи чащобы, которые требовали платы за проход.
Элиф поежилась. Сквозь свадебное платье сырость пробирала до костей. Ей казалось, что туман – это дыхание этих истуканов.
В стороне, жалкой кучкой, стояли люди.
Это были крестьяне из ближайшей деревни, которую отец еще считал своей собственностью. Человек тридцать: старики, женщины, несколько угрюмых мужиков. Их согнали сюда силой, как скот, чтобы они стали свидетелями. Чтобы потом, в тавернах, они рассказывали, как Князь "благородно" отдал дочь ради мира.
Но выглядели они не как благодарные подданные.
Они жались друг к другу плотной серой массой, стараясь стать меньше, незаметнее. Их глаза были полны животного ужаса. Старая бабка в платке неистово крестилась скрюченной рукой, глядя в туман. Мужик рядом с ней сплюнул через левое плечо три раза, сжимая в руке какой-то амулет.
– Зачем они здесь? – спросил Кай, выходя из кареты и брезгливо отряхивая рукав. – Воняют.
– Протокол, – коротко бросил Князь. Он нервничал. Его глаза бегали, он постоянно поправлял воротник, словно тот его душил.
Элиф посмотрела на крестьян. Они боялись не Тотемов. Эти деревянные чурбаны стояли здесь всегда, местные привыкли к ним, может, даже тайком приносили им молоко и хлеб.
Нет.
Их трясло от того,
Сквозь туман до Элиф донеслись обрывки их шепота.
– …Северный ветер…
– …Черные дьяволы…
– …заберут… сожрут…
Они знали, кто придет из леса. Слухи о жестокости викингов, о Ярле, который не знает пощады, были для этих простых людей страшнее любой адской кары. И тот факт, что даже их Князь приехал сюда отдавать собственную кровь, только усиливал панику. Если власть имущие откупаются своими детьми, что ждет простых смертных?
Атмосфера была липкой, как паутина. Страх висел в воздухе капельками влаги, оседал на одежде, проникал в легкие.
Элиф стояла одна, отделенная от крестьян своим белым платьем, а от семьи – предательством. Туман клубился у её ног, словно пытаясь утащить её под землю еще до начала ритуала.
И вдруг ветер стих. Абсолютно.
Деревянные истуканы, казалось, подались вперед. Туман замер. Крестьяне перестали шептаться.
Лес перестал дышать.
Глава 22: Жрец Гнили
Из-за широкой, мшистой спины центрального истукана отделилась тень. Она двигалась не плавно, а дергано, словно сломанная марионетка.
Когда фигура шагнула ближе, раздвигая клочья тумана, отец Элиф невольно отступил на шаг, и его рука потянулась к носу, прижимая надушенный батистовый платок. Кай скривился, сплюнув в траву.
К ним вышел Волхв.
Он был полной противоположностью южным священникам в их белоснежных рясах и золотых митрах. Этот человек, казалось, выполз из самой утробы гниющего леса. Его возраст было невозможно определить: лицо скрывала корка грязи и густая, свалявшаяся в войлок борода, в которой запутались сухие ветки и жухлые листья.
На его впалой груди, поверх лохмотьев из невыделанных шкур, гремело ожерелье. Но не из жемчуга или камней. Это были мелкие, желтоватые птичьи кости, нанизанные на жилы, и сушеные вороньи лапы, которые постукивали друг о друга при каждом шаге.
Но самым жутким были его руки.
Он закатал рукава до локтей. Его кожа была черной. Не от природы, а от слоя сажи, жирной земли и чего-то бурого, напоминающего засохшую кровь жертвенных животных. Эти руки выглядели обугленными, мертвыми, но пальцы двигались с пугающей ловкостью, перебирая амулеты на поясе.
От жреца исходил удушающий смрад – запах старого кострища, прогорклого сала и немытого тела. Запах гнили.
– Дар… – просипел он. Его голос звучал как шуршание сухих листьев. – Север ждет дара.
Он не поклонился Князю. Для него этот вельможа в бархате был ничем. Он смотрел только на Элиф.
Волхв начал обходить её по кругу. Он двигался крадучись, сутулясь, словно гиена. В руках он держал пучок тлеющих трав, от которых валил едкий, горький дым.
Он махал пучком, окуривая Элиф. Серый дым проникал под вуаль, щипал глаза, забивал горло. Элиф хотелось закашляться, отшатнуться от этого грязного существа, нарушающего её личное пространство, но она стояла не шелохнувшись, как изваяние.
Жрец подошел совсем близко. Элиф видела его мутные глаза с красноватыми белками. Он шумно втянул воздух носом, почти касаясь лицом её плеча.
Князь за её спиной издал звук сдавленного отвращения, но промолчал. Он не смел прерывать ритуал, боясь, что варвары могут развернуть коней, если «духи» будут недовольны.
– Невеста пахнет страхом, – прокаркал Волхв, и в его голосе прозвучало извращенное удовлетворение. – Сладким, липким страхом.
Он захихикал, и этот смех перешел в булькающий кашель.
– Богам это нравится. Боги любят, когда дар дрожит. Страх делает кровь вкуснее.
Он провел своей черной от сажи рукой в опасной близости от её белого рукава, словно желая запятнать чистоту, но в последний момент отдернул пальцы.
Элиф смотрела прямо перед собой, поверх его сальной макушки, в пустые глазницы деревянного тотема.