Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 9)

Он посмотрел на свои руки. На мозоли, которые уже начали появляться от весла.

"Ты не можешь вести их в светлое будущее, когда вокруг непроглядная тьма, – сказал он себе. – Это ложь, и они это почувствуют. Но ты можешь стать для них фонарем. Маленьким, тусклым. Таким, что освещает лишь два шага впереди. И они пойдут за этим маленьким пятном света. Шаг за шагом. Не видя, что впереди – пропасть или равнина. Но они будут идти. Потому что даже самый слабый свет лучше, чем полная тьма".

Он не стал никого подгонять, не стал произносить речей. Он просто греб. Ровно, мощно, неустанно. Задавая ритм. И люди, глядя на его напряженную спину, на его уверенные, отмеренные движения, тоже гребли. Они не знали, куда и зачем. Они просто доверяли ритму, который задавал их вождь.

Их молчание не прервалось. Но оно изменило свой оттенок. Это больше не была тишина отчаяния.

Это стала тяжелая, сосредоточенная тишина долгой, трудной работы.

И это было все, на что он мог сейчас надеяться.

Глава 18. Каменный Голос Реки

Они услышали этот звук задолго до того, как увидели его причину. Сначала это был лишь далекий, едва различимый гул, похожий на дыхание спящего гиганта. Но с каждым ударом весел он становился громче, настойчивее. Он перерастал в низкий, утробный рев, от которого, казалось, вибрировал сам воздух. Вода под их лодками стала быстрее, появились завихрения и водовороты, тянувшие весла в стороны.

А потом они увидели.

Река, до этого широкая и ленивая, внезапно взбесилась. Ее русло сузилось, зажатое с обеих сторон высокими, поросшими мхом скалами. Она превратилась в бурлящий, пенящийся поток. Впереди, насколько хватало глаз, вода кипела на камнях. Огромные, скользкие, мокрые валуны торчали из потока, как зубы чудовищного зверя. Вода с ревом билась о них, вздымаясь белыми гребнями пены, и устремлялась дальше, в узкое, опасное ущелье. Пороги.

Гребцы инстинктивно замедлили ход. Даже самые опытные воины, не раз ходившие по рекам, смотрели на это зрелище с суеверным ужасом. Пройти здесь на их груженых, неповоротливых лодках казалось чистым безумием.

Ратибор вглядывался вперед, прищурив глаза. Его разум воина уже просчитывал варианты. Пройти по главному руслу? Смерть. Попытаться провести лодки у самого берега? Там камней было меньше, но течение сильнее прижимало к скалам. Разбить одну лодку здесь – значило потерять не только треть припасов, но и людей, которые не смогли бы выплыть в этом кипящем котле. Оставалось одно. Вытаскивать лодки на берег и тащить их волоком.

– К берегу! – скомандовал он. – Будем обносить.

Лодки медленно пошли к левому берегу, где склон был более пологим.

Но Заряна вдруг поднялась со своего места. Она подошла к Ратибору и положила ему руку на плечо, заставляя обернуться. Ее лицо было бледным, глаза – темными и очень серьезными.

– Не пойдем, – сказала она. Голос ее был тихим, но в нем звучала непреклонная уверенность.

Ратибор посмотрел на нее непонимающе.

– Что значит "не пойдем"? Ты видишь, что впереди? Мы не пройдем здесь, Заряна. Будем тащить по берегу.

– Не пойдем, – повторила она. – Ни по воде, ни по берегу. Не сейчас. Она гневается.

В ее словах было что-то, от чего по спине пробежал холодок. Она говорила о реке не как о воде, а как о живом, разгневанном существе.

Тут вмешался старый Боривой, чьи руки были покрыты мозолями от сотен таких вот переправ.

– У нас нет времени на сказки, жрица! – прорычал он. Он был хорошим воином, но человеком простым и не верил ни во что, чего нельзя было потрогать или ударить мечом. – Река – она и есть река. А камни – камни. Обносить по этому берегу будем неделю! Лес густой, бурелом. А у нас ни сил, ни еды на неделю лишнюю! Нужно идти сейчас!

Заряна медленно повернула голову и посмотрела на старого воина. И этот взгляд был тяжелее удара. В нем не было злости. В нем было знание и ледяное сожаление.

– Тогда вы будете тащить лодки по костям тех, кто ослушается, – ее голос оставался тихим, но каждое слово падало, как камень в воду. – И по своим собственным, Боривой. Хозяин этого места не в настроении принимать гостей. Ни на своей спине, ни на своем пороге.

"И вот оно, – подумал Ратибор, глядя то на упрямое, покрытое шрамами лицо воина, то на отрешенное лицо жрицы. – Вот он, вечный спор. Спор меча и молитвы. Спор разума, который видит лишь камни и воду, и споp духа, который видит за ними гнев и волю. И кому верить, когда на кону стоят жизни твоих людей? Здравому смыслу, который говорит, что нужно идти, превозмогая трудности? Или этому тихому, иррациональному голосу, который предупреждает о невидимой опасности?"

Он смотрел в глаза Заряны. И он видел в них не фанатизм. Он видел там абсолютную, пугающую уверенность. Она не верила. Она знала.

– Ратибор, остановись. Прошу, – сказала она, уже обращаясь только к нему. И в ее голосе прозвучала почти человеческая мольба.

Он оглядел своих людей. Они смотрели на него. Ждали. Его слово было решающим. Слово вождя.

Он посмотрел на кипящую воду. На темную, недружелюбную стену леса. Вспомнил тихую смерть Миролюба. Он уже один раз пошел против невидимой силы и проиграл. Может, стоит хотя бы раз прислушаться?

– Пристаем к берегу, – громко сказал он. – Здесь. Разобьем лагерь. Переждем.

Боривой сплюнул в воду, но промолчал. Другие воины недовольно заворчали. Они не понимали. Ждать? Чего ждать? Пока река "успокоится"? Это казалось им бабьими предрассудками, пустой тратой драгоценного времени.

Но они подчинились.

Они вытащили лодки на берег, прямо перед началом порогов. Разбили лагерь. Недовольство висело в воздухе, густое, как дым от сырых дров. Люди не понимали этого решения.

Ратибор и сам не до конца его понимал. Он просто сделал ставку. Не на разум. А на то непонятное, древнее знание, что светилось в глазах молодой жрицы. И он молился про себя всем богам, которых почти перестал признавать, чтобы эта ставка не оказалась проигрышной. Потому что ценой проигрыша были они все.

Глава 19. Разговор с Водой

Лагерь разбили в тягостном молчании. Мужики хмуро рубили дрова, женщины раскладывали скудные пожитки, бросая косые, испуганные взгляды то на ревущую воду, то на Заряну. Она сидела у самого берега, спиной к ним, отрешенная, погруженная в свои мысли. Она не принимала участия в общих делах. Она готовилась.

Ратибор видел недовольство, висевшее в воздухе. Боривой и еще несколько дружинников собрались в кружок и что-то тихо, зло обсуждали. Они подчинились его приказу, но не его воле. Они считали его решение слабостью, уступкой бабьим страхам. Он понимал их. Как воин, он и сам думал так же. Но что-то в ледяном спокойствии Заряны заставило его подавить в себе этот прагматичный, воинский голос.

Когда первые вечерние тени начали удлиняться, Заряна встала. Она неторопливо сняла с себя все, что звенело, блестело или было сделано руками человека. Костяной гребень, удерживавший ее волосы, несколько простых медных колечек с пальцев, вышитый пояс. Остался только один, почерневший от времени оберег на кожаном шнурке, спрятанный под рубахой. Она распустила волосы, и они темной, тяжелой волной упали ей на плечи. Босая, в одной длинной холщовой рубахе, она была похожа на лесного духа, а не на девушку из плоти и крови.

И она пошла. Прямо в реку.

Вода была ледяной. Даже стоя на берегу, можно было почувствовать ее студеный холод. Но Заряна вошла в нее без колебаний. Камни под ногами были скользкими, течение сразу же попыталось сбить ее с ног. Но она шла упрямо, шаг за шагом, пока бурлящий, пенящийся поток не дошел ей до пояса. Ее рубаха намокла и облепила тело, делая ее похожей на изваяние, вырезанное из белого камня.

Люди у костра замерли. Даже Боривой прекратил свой ропот. Они смотрели на нее с суеверным ужасом и каким-то первобытным восторгом. Это было безумие. Священное, пугающее безумие.

– Ты что творишь, девка? Замерзнешь! – не выдержал Ратибор. Его крик прозвучал резко и неуместно на фоне рева воды. – Возвращайся!

Она не обернулась. Она даже не вздрогнула, будто его голоса не было. Словно она была одна во всей вселенной, и существовали только она и река.

Она опустила руки в воду, погрузив их по самые локти. Поток с яростью бился о ее тело, но она стояла неподвижно, как скала. Она закрыла глаза. И начала говорить.

Нет, не говорить. Шептать.

Слова были странными, гортанными, чужими. Они не были похожи на язык их племени. Это были древние, первобытные звуки, больше похожие на шум ветра в скалах, на журчание ручья, на треск ломающегося льда. Она не обращалась к богам, которых знали люди. Она говорила напрямую. С водой. С камнями. С тем могучим и древним духом, что обитал в этом месте.

Потом она достала из маленького мешочка, который был у нее на шее, две вещи. Краюху черного хлеба – часть их общего, скудного пайка. И кусок темных, душистых медовых сот, который она, видимо, берегла все это время именно для такого случая. Она не бросила их в воду. Она осторожно, как будто передавая дар живому существу, опустила их в поток и отпустила. Хлеб и мед тут же подхватило течением и унесло в бурлящую пену. Это была треба. Плата за проход.

Она постояла еще немного, опустив голову, будто прислушиваясь к ответу. Затем медленно, осторожно, повернулась и пошла обратно к берегу.