Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 4)
Лодки миновали старый дуб. Скрип уключин, казалось, стал громче, отчаяннее. Люди оглядывались. Прощались. Теперь они были в чужих владениях. Опасность возросла. Теперь любой встречный мог безнаказанно убить их. Они были вне закона, вне своего мира.
Верен долго молчал, как и все. Смотрел на серую воду, на убегающие берега. Внутри него все сжалось в ледяной комок. Но сидеть вот так, в тишине, было невыносимо. Тишина давила, заставляла снова и снова видеть перед глазами огонь и кровь. И он сделал то, что делали воины всегда, когда становилось слишком тяжело. Он запел.
Его голос поначалу был тихим, неуверенным, чуть дребезжащим:
"Ой, да по реке-реченьке, да туман стелется,
Словно Марена-матушка саван свой стелет нам…"
Он запнулся, поняв, какие страшные слова сорвались с языка. Но было поздно. Он глубоко вздохнул, и голос его окреп, налился горечью и упрямством.
"А мы идем, братцы, да на чужу сторонушку,
Где ворон – сват, а волк-то нам будет кумом.
Где ветер-батюшка нам споет колыбельную,
А ночка темная станет верной жинкою".
Горазд, сидевший напротив, криво усмехнулся и подхватил, уже громче, с привычной удалью:
"Прощай, село родное, да хата белая!
Прощай, девчонка-волюшка с русою косою!
Мечи-то наши острые – вот наша вотчина,
А щит щербатый, батюшка, – вся наша скотинушка!"
И тут песня, будто прорвав плотину молчания, хлынула во всю мощь. К ним присоединились и другие голоса, хриплые, мужские. Они пели, яростно вгоняя весла в воду. Они пели не о том, что было, а о том, что будет, переиначивая старые слова на новый, отчаянный лад.
"Не за добром идем, не за златом-серебром,
А за своей мы долею с острым топором!
Где наша доля ляжет – там поле ратное,
Где наша доля встанет – там будет новый дом!
Нас не проводит матушка слезой горючею,
Нас встретят сватьи-тученьки стрелой колючею.
Так наливай, брат, воздуха, да полной грудью пей!
Мертвецки пьяным весело плясать среди мечей!"
В последнем куплете веселый, почти плясовой мотив смешался с такой лютой тоской, что стало жутко. Это была песня людей, которым больше нечего терять. Песня воинов, которые шли не в набег за добычей, а в свой последний поход, где единственной наградой могла стать сама жизнь.
Когда песня смолкла, над рекой снова повисла тишина. Но это была уже другая тишина. Не мертвая тишина отчаяния. А тяжелая, сосредоточенная тишина людей, которые посмотрели в глаза своей судьбе и приняли ее вызов. Они все еще были изгнанниками на пути в неизвестность. Но теперь они снова были дружиной. И их песня стала их первым стягом на этой долгой, темной реке.
Они пели не для веселья. Они пели, чтобы заглушить тишину. Чтобы доказать реке, лесу и самим себе, что они еще живы. Что род Светозара не утонул в крови и не сгорел в огне. Он просто ушел. Ушел, чтобы однажды вернуться.
Ратибор не пел. Он слушал. И в этой песне, в скрипе весел, в упрямых лицах своих людей он чувствовал рождение чего-то нового. Они перестали быть просто осколками разбитого рода. Они становились стаей. Маленькой, израненной, но стаей. И у этой стаи был вожак. Он смотрел вперед, на север, туда, где река скрывалась в серой дымке.
Граница была пройдена. Обратного пути не было. И это, как ни странно, приносило облегчение. Больше не нужно было оглядываться. Только вперед. В неизвестность.
Глава 9. Слово Вождя
Они пристали к берегу, когда солнце начало клониться к закату. Место было глухое, заросшее густым ольшаником. Здесь можно было передохнуть, не опасаясь, что их заметят с высокого берега. Развели небольшой, почти бездымный костер. Люди сгрудились вокруг него, как мотыльки вокруг единственного огонька в бескрайней ночной тьме.
На их лицах лежала печать усталости и безнадежности. Они плыли весь день, гребли молча, механически. Движение спасало от мыслей. Но сейчас, в неподвижности лагеря, мысли вернулись. Призраки убитых родных, картины пожара, липкий страх перед будущим – все это снова навалилось на них, пригибая к земле. Женщины тихо всхлипывали, убаюкивая детей. Мужчины смотрели в огонь, и в их глазах отражалась пустота. Это была опасная тишина. Тишина перед тем, как ломается дух.
Ратибор видел это. Он чувствовал, как отчаяние, словно болотная топь, начинает засасывать его людей. Еще немного, и они превратятся в безвольное стадо, которое можно вести на убой. И он понял, что больше нельзя молчать. Слова. Сейчас нужны были слова. Не жалость, не утешение. А что-то другое. Что-то, что заставит их снова поднять головы.
Он встал и вышел в центр круга, так, чтобы его видел каждый. Он был не выше многих из них, измазанный сажей и кровью, с перевязанным плечом. Он не выглядел как княжич. Он выглядел как один из них – выживший.
Он обвел их всех медленным, тяжелым взглядом. Заглянул в глаза каждому: старому Боривою, молодой Любаве, испуганным детям, своим верным дружинникам.
– Вы молчите, – начал он, и его голос, хриплый от дыма и крика, прозвучал неожиданно громко в лесной тиши. – Молчите и смотрите в огонь, будто уже видите там свои похороны. Вы думаете, что все потеряно. И вы правы.
По кругу пронесся удивленный, недоуменный ропот.
– Мы потеряли все, – продолжил Ратибор, и его голос набрал силу. – Наши дома стали пеплом. Наша земля пропитана кровью наших отцов и братьев. Наши женщины стали вдовами, наши дети – сиротами. Честь нашего рода втоптана в грязь сапогом предателя. Тот, кто вчера пил с нами мед, сегодня пьет нашу кровь. Все это правда. Горькая, как полынь.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
– И вы сидите здесь и ждете чего? Что боги сжалятся? Что прошлое вернется? – он горько усмехнулся. – Прошлое мертво. Боги слепы. Или им просто все равно. Никто не придет и не спасет нас. Никто не отомстит за нас. Никто. Кроме нас самих.
Он шагнул ближе к огню, и его лицо осветилось неровным, пляшущим светом. Тени на его лице делали его старше и жестче.
– Да, у нас отняли все. Но кое-что у нас осталось. Вы оглянитесь друг на друга! У нас остались руки, которые могут держать весло и меч. У нас остались ноги, которые могут нести нас вперед. У нас остались сердца, в которых горит ненависть. А ненависть – это великая сила, если знать, куда ее направить. Она греет лучше любого костра. Она кормит лучше любого хлеба.
Он снова обвел их взглядом, и теперь в его голосе звенела сталь.
– Я не буду вам врать. Я не обещаю вам легкой жизни. Впереди нас ждут голод, холод и смерть. Впереди нас ждет земля, которая не захочет нас принимать. Мы будем грызть кору с деревьев и пить болотную воду. Мы будем хоронить наших детей и стариков в чужой, мерзлой земле. Мы будем сражаться со зверями, с людьми и с духами, о которых мы даже не слышали. Многие из нас не дойдут. Это тоже правда.
Люди слушали его, затаив дыхание. Он не щадил их. Он резал по живому.
– Но я обещаю вам другое.
Он вытащил из-за пояса меч. Лезвие тускло блеснуло в свете костра.
– Я обещаю вам месть. Кровью клянусь, на этом мече, на могиле моего отца! Настанет день, когда мы вернемся. Мы вернемся не как стая побитых псов. А как волчья стая, ведомая яростью! И мы вырежем род Всеслава до седьмого колена! Мы сожжем их дома, мы заберем их женщин, мы засеем их поля солью! Мы вернем себе все, что у нас отняли! Сторицей!
Его голос гремел под сводами темного леса.
– А до тех пор… до тех пор я обещаю вам новый дом. Не тот, что нам оставили в наследство. А тот, что мы построим сами. Своими руками, своим потом, своей кровью. На краю земли, на берегу великой воды. Дом, который никто не посмеет у нас отнять. Крепость, стены которой будут сложены из нашего упрямства, а крыша – из нашей воли к жизни. Там родятся наши дети, свободные и гордые. И мы дадим им не просто имя и клочок земли. Мы дадим им легенду. Легенду о тех, кто пал, но поднялся. О тех, кто потерял все, но обрел себя.
Он замолчал, тяжело дыша. И в наступившей тишине было слышно, как трещат угли в костре.
Он не смотрел на них, как господин на челядь. Он смотрел на них, как вожак, который только что заставил свою стаю снова оскалить зубы.
"Говорят, слова – это ветер, – думал он, ощущая, как гудит все его тело от напряжения. – Ложь. Слова – это семена. Ты бросаешь их в почву человеческих душ. Что-то упадет на камень и умрет. А что-то прорастет. И если ты посеял семя надежды вперемешку с семенем ненависти, ты получишь страшный урожай. Урожай людей, которые готовы пойти за тобой хоть в пекло, потому что ты показал им, что даже в самом глубоком аду есть выход. И этот выход они должны прорубить своими мечами".
Первым поднялся старый Боривой. Он подошел и молча положил свою тяжелую руку на плечо Ратибора, сжимавшее меч. Затем встал Верен. Потом Горазд. Потом еще один. Встали мужчины, вытирая слезы, поднялись женщины.
Они не кричали "слава". Они не произносили клятв.
Они просто стояли вокруг него.
Молча.
И этого молчания было достаточно.
В этот вечер у костра в глухом лесу умер последний мальчишеский страх Ратибора. И родилась его армия. Изгнанная, израненная, почти мертвая. Но его.
Глава 10. Начало Реки
Рассвет был серым и стылым, как поцелуй мертвеца. Ночь, полная тревожного сна и тихих разговоров, неохотно уступала место новому дню. Люди двигались без суеты, грузили в лодки последние, самые необходимые вещи. После вчерашней речи Ратибора что-то изменилось. Спины выпрямились. Движения стали увереннее. Отчаяние не ушло, нет, оно никуда не девается так быстро. Но оно сжалось, ушло вглубь, уступив место чему-то другому. Мрачной, сосредоточенной решимости. Они больше не были жертвами. Они были выжившими, готовящимися к долгому пути.