Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 3)

Глава 7. Сборы

Они добрались до укромной заводи в нескольких верстах вниз по реке, где рыбаки держали свои лодки. Место, которое победители, упиваясь грабежом в городище, обошли стороной. Здесь, под прикрытием плакучих ив, их ждали три старые, просмоленные ладьи. Не боевые ушкуи, не гордые ладьи для торговли. Простые рабочие лошадки, пахнущие рыбой и речной сыростью. Их спасение. Их ковчег. И, возможно, их общая могила.

Пока мужчины осматривали лодки, латали дыры и укрепляли весла, женщины выложили на берегу все, что удалось унести.

Зрелище было жалкое.

Несколько мешков с зерном. Пара бочонков с солониной. Немного вяленого мяса. Моток веревки. Несколько топоров, дюжина мечей и копий. И ворох случайных вещей, выхваченных в панике: медный котелок, детский резной конек, вышитое полотенце, чей-то любимый гребень из кости. Это было все, что осталось от целого мира. Остатки кораблекрушения, выброшенные на берег.

Молодая женщина по имени Любава сидела, тупо глядя на сверток в своих руках. Она развернула его. Внутри был незаконченный свадебный наряд, который она шила для своей сестры. Белая ткань с искусной вышивкой. Сестра погибла этой ночью. Любава снова завернула ткань и начала раскачиваться из стороны в сторону, не издав ни звука. Ее горе было таким огромным, что для него не было слез.

К ней подошла пожилая женщина, Милолица, потерявшая мужа и двух сыновей. Она коснулась плеча Любавы.

– Брось, дочка, – сказала она хрипло. – Лишняя тяжесть. Теперь нам другие наряды шить придется. Из шкур да рогожи.

Любава подняла на нее глаза, полные какой-то отрешенной ярости.

– Это все, что от нее осталось, бабка. Понимаешь? Не тело, которое сожгли в доме. Не косы, которые они отрезали. А вот это. Ее мечта. И ты говоришь мне ее бросить?

Милолица вздохнула. Взгляд ее смягчился.

– Нет, дочка. Не понимаешь ты. Не бросить. А вплести. Возьми нитку из этой вышивки. И когда будешь латать рубаху своему живому мужу или пеленать своего будущего ребенка, вшей эту нитку в шов. Пусть ее мечта станет оберегом для живых. Мертвым наряды не нужны. Мертвым нужна память. А память должна быть легкой, чтобы ее можно было нести с собой, а не тяжелой, как камень, что тянет на дно.

Любава смотрела то на сверток, то на лицо старухи. Потом медленно кивнула. Она не выбросила наряд. Но отложила его в сторону, чтобы позже сделать так, как сказала Милолица.

***

Неподалеку двое дружинников, Горазд и Верен, проверяли оружие.

– Мой щит треснул, – сказал Верен, проводя пальцем по глубокой вмятине с трещиной. – Печенежская сабля. Еще бы чуть-чуть, и располовинила бы.

– А мой меч затупился о чьи-то кости, – пробормотал Горазд, пробуя лезвие. – И теперь этим тупым мечом нам, может, придется отбиваться от лесных тварей и всякой чуди. Хорош поход, нечего сказать. От огня да в полымя.

Верен посмотрел на реку, на серую, холодную воду.

– А я вот думаю… знаешь, о чем? – сказал он тихо. – В бою все просто. Вот ты. Вот враг. Либо ты его, либо он тебя. Все ясно, как божий день. А сейчас… что сейчас? Кто наш враг? Голод? Холод? Неведомые земли? Как с ними драться? У них нет ни глотки, которую можно перерезать, ни сердца, куда можно вонзить копье.

Горазд хмыкнул.

– Наш враг тот же, что и был, Верен. Страх. Он сидит в каждом из нас. Вон, посмотри на баб. На стариков. Их глаза пустые. Если мы дадим страху волю, он сожрет нас изнутри быстрее любого печенега.

"Забавно, – подумалось Ратибору, который стоял рядом и слышал их разговор, не подавая вида. – Мужи, что не дрогнули перед кривыми саблями, боятся тишины и неизвестности. Может, потому и придумывают люди себе богов и духов? Чтобы было кого винить в своих бедах. Чтобы было с кем сражаться, когда настоящий враг невидим и сидит в твоей собственной голове. Дать страху имя – это почти что победить его".

***

Он подошел к Рогнеде, которая распределяла скудные припасы, откладывая самое необходимое. Она делала это методично, без суеты, будто готовилась не к отчаянному бегству, а к обычному походу.

– Все не возьмем, – сказала она, не поднимая головы. – Лодки не выдержат. Зерно, мясо, оружие, топоры. Остальное – в реку.

– Люди… они цепляются за эти вещи, – тихо сказал Ратибор. – Это все, что у них есть.

Рогнеда наконец подняла на него свои ясные, холодные глаза.

– Нет. Все, что у них есть, – это их жизнь. Эти тряпки, горшки, безделушки… это якоря. Они тянут их назад, в прошлое, которого больше нет. А нам надо плыть вперед. И плыть налегке. Чтобы выжить, им придется научиться отпускать. Чем быстрее – тем лучше. Жестоко? Да. Но река, по которой мы пойдем, будет еще жесточе. Она не прощает лишнего груза.

Она взяла в руки ту самую детскую резную лошадку. Повертела ее.

– Кто-то из отцов вырезал ее для своего сына, – сказала она. Ее голос на мгновение смягчился. – Думал о будущем. А будущего не стало.

Она бросила лошадку в общую кучу вещей, которые останутся на берегу.

– На севере, – сказала она, снова становясь жесткой, – его сыну понадобится не игрушечная лошадка, а настоящий лук. И я его научу, как из него стрелять. Это все, что я могу сделать. Для него. И для тебя.

Ратибор смотрел на нее и понимал. Она была его якорем. Но якорем не прошлого, а будущего. Она не давала ему утонуть в жалости к себе и другим. Она заставляла его думать о выживании.

Их сборы были похожи на похороны. Похороны их прошлой жизни. Каждый узел, который они завязывали, каждый мешок, который они грузили в лодку, был прощанием. Они брали с собой не вещи. Они брали с собой только надежду. Хрупкую и почти невесомую, как паутинка в осеннем лесу. И каждый втайне молился, чтобы она не оборвалась на первом же повороте реки.

Глава 8. Первый Предел

Они плыли уже несколько часов. Позади осталась заводь, леса, в которых они выросли. Река медленно несла их на север, и монотонный скрип уключин стал единственной музыкой их исхода. Никто не разговаривал. Слова казались лишними, неуместными. Слишком многое было выжжено в их душах за последние сутки, чтобы находить силы на пустые звуки. Каждый был погружен в свою собственную тишину, в свой личный, безмолвный ад.

Ратибор сидел на корме головной ладьи, правя веслом. Его плечо горело тупой, ноющей болью, но он почти не замечал этого. Он смотрел не вперед, а на убегающий назад берег. На знакомые до последней кочки холмы, на изгибы реки. Он прощался. Он вытравливал из себя эту землю, как знахарь вытравливает яд. Болезненно, мучительно, до тошноты.

Впереди показался старый дуб, раскинувшийся у самой воды. Его ветви, похожие на могучие руки старца, почти касались поверхности реки. Дуб был древний, разбитый молнией, но все еще живой. Его знали все. Это была межа. Невидимая граница, отделявшая земли их рода от владений Всеслава. Когда-то у этого дуба они встречали невест, провожали купцов, дрались стенка на стенку с парнями из соседнего поселения. Это был порог их дома.

Боривой, старый дружинник, сидевший на веслах, крякнул.

– Вот и все, княжич, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Межевой дуб. Дальше – чужая земля.

И это простое слово – "чужая" – ударило по всем, кто был в лодках, как удар весла по воде. До этого момента они были на своей земле, пусть и спасаясь бегством. Они были хозяевами, изгнанными из собственного дома. Но стоило им миновать этот дуб, и все менялось.

Теперь они становились никем. Беглецами. Бродягами. Людьми без корней, без права, без земли под ногами. Официально, бесповоротно – изгнанниками.

Когда их лодка поравнялась с дубом, Ратибор поднял голову и посмотрел на его могучий ствол.

"Что такое граница? – пронеслась в его голове мысль, острая и ясная, как вспышка молнии в ночи. – Это просто черта, которую один человек провел, чтобы сказать другому: "Это мое". Дерево, камень, река. И все верят в эту черту. И умирают за нее. Но ведь для реки нет границ. Для ветра, для зверя – нет границ. Может быть, быть изгнанником – это не проклятие, а свобода? Свобода от этих черточек на земле, за которые люди готовы перегрызть друг другу глотки?"

Он горько усмехнулся своим мыслям. Легко рассуждать о свободе, когда у тебя отняли все, кроме собственной жизни и меча на поясе.

Светлана, сидевшая неподалеку, кутала в платок маленького мальчика, чей отец остался лежать на капище. Мальчик не плакал, просто смотрел на воду пустыми глазами.

– Он спрашивал меня, – тихо сказала Светлана Ратибору, будто продолжая его мысли, – вернемся ли мы домой, когда дядя Всеслав перестанет сердиться.

Ратибор посмотрел на мальчика. На его тонкую шейку, на испуганное, чумазое личико.

– А ты что сказала?

– Я сказала, что мы идем строить новый дом. Лучше прежнего.

– Ты солгала ему, – беззлобно констатировал Ратибор.

– Нет, – твердо ответила Светлана, и в ее голосе впервые за эти сутки прорезался металл. – Я дала ему надежду. Надежда – это не ложь, Ратибор. Это… это то, что мы вдыхаем, когда воздуха уже не осталось. Мы можем потерять землю, можем потерять дома, можем потерять все. Но если мы потеряем надежду, тогда можно смело поворачивать лодки и плыть навстречу мечам Всеслава. Потому что мы уже будем мертвы.

Он смотрел на нее, на эту хрупкую девушку, которая за одну ночь повзрослела на десять лет. Она была права. Его месть – это то, что двигало им. Но надежда – это то, что будет двигать всеми остальными.