Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 33)

Ратибор молча сжал кулаки. Бессилие. Вот что он чувствовал. Бессилие, которое было для него, воина и вождя, хуже любой раны, унизительнее любого поражения.

– Я сделал все, что мог, – прохрипел он. – Мы построили стены. Мы топим очаг…

– Ты защитил их тела от холода, – перебила она, не повышая голоса. – Но ты не защитил их души от гнева.

Он резко повернулся к ней.

– О чем ты говоришь, Заряна? Какой гнев? Это хворь, мор…

– Нет, – твердо сказала она. – Это не просто болезнь. Ты что, не видишь? Это гнев. Мы пришли сюда. Мы вторглись. Мы взяли у леса слишком много и не спросили разрешения.

Ее голос стал тише, почти превратился в обвиняющий шепот.

– Помнишь тот ручей, где мы брали воду в первые дни? Возле него росли старые, могучие ели. Косматые, почти до земли. Я говорила тебе, я просила – не трогать их. Я чувствовала – это место было… особенным. Священным.

– Нам нужны были бревна для барака! – раздраженно бросил он. – Крепкие, прямые бревна для матицы!

– И вы срубили их, – кивнула она. – Вы срубили священные ели Хозяина леса. И даже не попросили прощения. Не принесли требу. Вы просто взяли. Как разбойники. Я говорила тебе, Ратибор. Я предупреждала. Леший не прощает такого.

Она посмотрела на него в упор, и ее взгляд был тяжелым, как могильный камень.

– И что теперь? Зверя в лесу нет. Хворь пришла в наш дом. Он отвернул от нас зверя, чтобы мы голодали. И наслал хворь, чтобы мы умирали. Это его месть. Медленная, жестокая.

Ратибор не выдержал. Его прагматичный разум, его вера в сталь и камень, взбунтовались против этого мистического, первобытного ужаса.

– Ерунда! – отмахнулся он. – Какие лешие? Какие священные ели? Это все бабьи сказки! Люди болеют от холода, от голода, от того, что сидят в тесноте и дышат одной заразой!

Ее губы тронула слабая, горькая усмешка.

– Ты прав. Они болеют от холода и голода. Но ответь мне, вождь, – ее голос стал острым, как игла, – а голод откуда? Он от пустого леса. А почему лес пуст?

Он молчал, и она ответила за него.

– Все связано, Ратибор. В этом мире все связано. Корень дерева и звезда в небе. Полет птицы и судьба человека. Твоя ошибка и болезнь этого ребенка. Ты видишь только то, что можешь потрогать. Стену, меч, больное тело. А самое главное и самое страшное – оно всегда невидимо. Оно в дыхании ветра. В молчании леса. В гневе того, кого ты оскорбил.

Она подошла к нему совсем близко, и он увидел в ее темных глазах отражение безжалостных, ледяных звезд.

– Ты можешь построить самые высокие стены, Ратибор. Но ты никогда не построишь стену от гнева этой земли. Пока ты не поймешь ее законов. И не начнешь их уважать.

Она повернулась и ушла обратно, в теплый, пахнущий смертью дом.

А он остался стоять один на морозе. Ее слова, ее уверенность, ее логика, которая была безумием и в то же время пугающе стройной, – все это пробило броню его прагматизма.

Он посмотрел на темный, безмолвный лес.

И ему впервые стало по-настоящему страшно.

Потому что он впервые всерьез допустил мысль, что она может быть права.

А это означало, что они сражались не с той войной. И их настоящий враг был не просто невидим.

Он был везде.

Глава 70. Дележ Зерна

Мальчик умер на рассвете. Тихо, без мучений. Просто перестал дышать. Его смерть не вызвала громких причитаний. Горе людей было тихим, глухим, загнанным внутрь. Смерть становилась привычной. И это было самое страшное.

После этого события напряжение в общинном доме достигло предела. К болезни и страху перед невидимым гневом духов добавился новый, самый древний и самый страшный враг – Голод. Не призрак голода, а он сам. Настоящий, сосущий под ложечкой, заставляющий желудок сводить болезненной судорогой.

Запасы таяли, как снег на ладони. Светлана, отвечавшая за припасы, подошла к Ратибору с неутешительными вестями. Муки и вяленого мяса почти не осталось. Оставалось только семенное зерно. Их надежда на будущий урожай. Их будущее.

И Ратибор понял, что отступать больше некуда.

Вечером, во время раздачи еды, он встал перед всеми. В руках у Светланы была мерка – маленький деревянный ковшик.

– С сегодняшнего дня, – сказал Ратибор громко и четко, чтобы слышал каждый, – мы начинаем есть семенное зерно. Но пайки урезаются.

Он сделал паузу.

– Эта мерка, – он указал на ковшик, – одна на человека. На каждого.

Люди замерли.

– И на воина, что стоит на стене. И на ребенка, что лежит в люльке. И на женщину, что прядет у огня. Всем поровну. Без исключений.

И тогда терпение, истончившееся за последние дни, лопнуло.

Поднялся ропот. Сначала тихий, недовольный. А потом громче. Люди не осмеливались кричать на вождя, но их гнев и чувство несправедливости выплеснулись наружу.

– Это как так?! – раздался громкий, возмущенный голос. Это был Горазд, молодой и сильный дружинник, чье тело требовало больше еды, чем тело ребенка. Он всегда был на переднем крае, всегда брался за самую тяжелую работу. Он чувствовал, что его обделяют.

– Мы на стенах в мороз задницы морозим! Мы в лес по пояс в снегу ходим! Мы силы тратим! А получать будем столько же, сколько бабы, что сидят в тепле у очага? Да это нечестно!

Его поддержали другие воины.

– Он прав!

– Воину нужно больше еды, чтобы были силы! Иначе кто вас защищать будет?

– Почему я должен голодать, пока другие сидят без дела?

Этот ропот был опасен. Это был бунт. Бунт сытых желудков против пустых. Ратибор не стал кричать в ответ. Он медленно, не спеша, прошел сквозь толпу и остановился прямо перед Гораздом. Он не смотрел на него сверху вниз. Он смотрел ему прямо в глаза. Спокойно. И твердо.

– Ты считаешь это нечестным, Горазд? – спросил он тихо, но так, что его услышали все.

– Да, считаю! – дерзко ответил дружинник, чувствуя за спиной поддержку товарищей.

– Хорошо. Давай подумаем вместе, что такое "честно", – Ратибор не отводил взгляда. – Честно, что ты сильный, а вон тот ребенок, что сегодня умер, был слаб? Честно, что ты можешь стоять на стене с мечом, а его мать может только плакать и молиться? Это честно?

Горазд смешался, не зная, что ответить.

– Нет в нашей жизни никакой "честности", Горазд, – продолжил Ратибор, и его голос набрал силу. – Есть только одно. Мы. Все мы. Вместе. В одной норе.

Он шагнул еще ближе.

– Ты говоришь, ты мерзнешь на стене. Это правда. Ты тратишь силы. И это правда. Но подумай вот о чем. Та баба, что "сидит в тепле у очага", как ты говоришь… если она сегодня умрет с голоду, завтра ее ребенок, которого она согревала своим телом, замерзнет. А если замерзнет ребенок – наш род прервется. И все. Конец.

Он обвел взглядом всех, кто роптал.

– И тогда какая, к черту, разница, на какой стене ты так доблестно стоял, Горазд? Какая разница, как остро заточен твой меч, если через десять лет здесь останутся только твои старые кости и ни одного живого человека, который вспомнит твое имя? Если защищать будет уже некого?

Он замолчал, и в наступившей тишине его слова звучали как приговор.

– Мы все в одной лодке, Горазд. Все до единого. Старики, бабы, дети, воины. И если в этой лодке пробоина, то тонут все. И те, кто гребет, и те, кто просто сидит. И тот, кто попытается вычерпать воду только из-под своей лавки, утопит всех, включая себя. Эта мерка, – он снова указал на ковшик, – это не просто еда. Это наша общая кровь. И мы либо делим ее поровну и выживаем все вместе. Либо начинаем грызться за лишний глоток и дохнем поодиночке. Выбирайте.

Он повернулся и пошел обратно на свое место.

Больше никто не произнес ни слова.

Горазд стоял, опустив голову. Его право сильного столкнулось с неоспоримым правом стаи на жизнь. И проиграло.

В тот вечер все молча брали свою равную, ничтожно малую долю.

Они поняли.

Их единственным шансом было не право каждого.

А общая беда.