Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 32)

Они были заперты. Не просто в остроге. Они были заперты в зиме. В этой белой, безмолвной, бесконечной тюрьме.

И Ратибор с ужасом понимал, что стены, которые они с таким трудом возводили для своего спасения, могут стать их общей могилой.

Не потому, что их пробьет враг.

А потому, что люди, запертые внутри, просто разучатся хотеть жить.

Глава 67. Пустые Силки

Когда метель наконец-то утихла, оставив после себя преображенный, неузнаваемый мир, похожий на царство Снежной богини, у людей появилась слабая надежда. Белое безмолвие сменилось белым сиянием. Снег лежал так глубоко, что человек проваливался по пояс. Но небо было чистым, а значит, можно было снова идти в лес.

На охоту теперь смотрели не просто как на способ добыть еду. Это была единственная осмысленная деятельность, единственная связь с внешним миром, единственная надежда вырваться из удушающей апатии общинного дома.

Лучшие охотники, Боривой и старый карел Онтрей, с тремя самыми выносливыми мужиками, встали на широкие самодельные лыжи-снегоступы. Их уход был похож на проводы в дальний поход. Женщины смотрели на них с мольбой в глазах, дети – с восхищением. Они были героями, идущими в битву с голодом.

Они ушли. И лагерь снова замер в ожидании. Но это было уже не томительное ожидание беды, а напряженное ожидание чуда. Все прислушивались. Все ждали.

Они вернулись поздно вечером, когда уже зажглись первые звезды на иссиня-черном морозном небе. Вернулись молчаливые, смертельно уставшие.

И с пустыми руками.

– Ничего, – сказал Боривой, тяжело опускаясь у огня. Он снял шапку, и пар повалил от его седой головы. Лицо его было темным от ветра и разочарования. – Пусто.

Люди, сгрудившиеся вокруг, разочарованно ахнули. Надежда, согревавшая их весь день, начала таять.

– Как пусто? – не поверил Ратибор. – Вы же лучшие. Вы знаете все тропы.

– Нет никаких троп, вождь, – вмешался старый Онтрей. Его узкие глаза, привыкшие читать лес как открытую книгу, были полны растерянности. – Все засыпано. Мы шли наобум. Но это не главное. Главное – следов нет. Ничьих.

– Мы расставляли силки, – продолжил Боривой, протягивая к огню замерзшие руки. – В тех местах, где летом видели заячьи лежки. На переходах, где должна ходить лиса. Мы оставили их на два дня. Сегодня проверяли. – Он сделал паузу, посмотрел на Ратибора. – Пусто. Снег вокруг них – гладкий, нетронутый. Будто вся живность, что была в этом лесу, просто исчезла. Испарилась.

Это было странно. И страшно. Одно дело, когда охотник не может выследить зверя. Совсем другое – когда зверя нет в принципе.

Рядом с ними сидел старый Микула, один из смоленских стариков. Он всю жизнь прожил в лесу и понимал в нем толк. Он слушал, кивал своей бороде, а потом произнес тихо, почти шепотом, глядя в огонь:

– Лес спит.

Все обернулись к нему.

– Что ты имеешь в виду, дед? – спросил Ратибор.

Микула вздохнул, и его вздох был похож на шелест сухой листвы.

– Так бывает. Редко, но бывает. В самые лютые зимы. Когда сама земля замерзает до самого сердца, лес засыпает глубоким сном. Зверь уходит далеко, в самые непроходимые чащобы, или зарывается в глубокие норы и не выходит до самой весны. Птица улетает. – Он посмотрел на встревоженные лица. – Он не умер. Он просто спит. И он не любит, когда тревожат его сон.

"Лес спит, – эта фраза эхом отдавалась в голове Ратибора. – Как поэтично. И как страшно. Это значит, что мы остались один на один с нашими скудными запасами. Мы заперты в крепости посреди пустыни. Белой, снежной пустыни, в которой нет жизни. Ничего нет. Только мы и холод".

– Или не спит, – вдруг добавил Микула, и его голос стал еще тише, полным суеверного ужаса. Он покосился на Заряну, дремавшую в углу.

– Или не хочет нас кормить.

Эти слова повисли в тишине общинного дома, холодные и тяжелые.

Одно дело – сражаться с зимой. Со стихией. Другое – с чьей-то волей.

Не просто спящий лес. А лес, который сознательно, по воле своего неведомого Хозяина, отказал им в пище. Спрятал своих зверей. Заморил их голодом.

Люди переглядывались. В их глазах снова начал разгораться тот самый страх, который Ратибор так старался погасить. Страх перед невидимым. Перед чужой, враждебной силой, против которой бессильны и лук, и меч.

Ратибор ничего не сказал. Он просто встал и подошел к Светлане, которая ведала припасами.

– С завтрашнего дня, – сказал он тихо, чтобы слышала только она, – пайки урезать. Еще наполовину.

Она молча кивнула, понимая все без слов.

Битва за выживание переходила в новую, еще более страшную фазу.

Они были в осаде. И теперь они знали, что помощи ждать неоткуда.

Даже от леса.

Глава 68. Первый Кашель

Это началось почти незаметно, как и все самые страшные беды. С простого, едва слышного покашливания.

В тесном, спертом воздухе общинного дома, где постоянно висела сизая дымка от очага и смешивались запахи пота, мокрой одежды и скудной еды, кашель был обычным делом. Никто не обратил внимания, когда маленький Миша, сын одной из вдов, начал кашлять. Ему было года четыре, худенький, большеглазый мальчик. Подумаешь, надышался дымом. Или простыл, когда выбегал наружу.

Но через день его кашель изменился.

Он перестал быть влажным, отхаркивающим. Он стал сухим, лающим, мучительным. Он шел не из горла, а откуда-то из самой глубины его маленькой груди. Каждый приступ кашля сотрясал его тельце, заставляя сгибаться пополам. Лицо его краснело, глаза наполнялись слезами. А между приступами он лежал на своей подстилке из шкур, вялый, горячий, как печной уголек, и тяжело, со свистом, дышал.

Его мать, Олёна, не отходила от него ни на шаг. Она поила его отварами, которые давала Заряна, обтирала его горячий лобик холодной тряпкой. Но жар не спадал. А кашель становился только хуже.

И тогда страх, который до этого был общим, смутным, обрел новое, конкретное лицо.

Люди, проходившие мимо их угла, ускоряли шаг. Матери крепче прижимали к себе своих детей, бросая испуганные, косые взгляды на больного мальчика. Взрослые перестали кашлять в открытую, прикрывая рот рукой, будто стыдясь самого звука, который мог выдать в них носителя той же хвори.

"Нет ничего более заразного, чем страх, – Ратибор наблюдал за этой тихой, ползучей паникой. – Он передается быстрее любой лихорадки. Через взгляд, через шепот, через молчание. Люди могут сидеть плечом к плечу, делить одну миску, но в душе они уже отгородились друг от друга невидимыми стенами. Болезнь не просто убивает тело. Она разрушает стаю. Заставляет каждого думать только о себе, о своем ребенке, о своей шкуре".

А через два дня заболела и Олёна, его мать. Сначала ее начал бить озноб. Она куталась в шкуры, но не могла согреться у самого огня. А потом и у нее начался тот же самый сухой, рвущий кашель. Ослабленная голодом и бессонными ночами у постели сына, она сгорела почти мгновенно.

Заряна и Светлана делали все, что могли. Они растирали больных жиром, поили их едкими, горькими настоями из коры и хвои. Но их знания, почерпнутые из мирной, сытой жизни, пасовали перед этой новой, северной болезнью. Хворью, рожденной из холода, голода и отчаяния.

– Жар съедает их изнутри, – сказала Заряна Ратибору одной из ночей. Они стояли на улице, вдыхая чистый морозный воздух после удушающей атмосферы барака. Лицо жрицы было изможденным, под глазами залегли темные тени. – Мои травы не помогают. Они сбивают жар на час, на два, а потом он возвращается с новой силой. Это… это не просто болезнь тела. Будто что-то цепляется за их душу и высасывает жизнь.

И болезнь поползла дальше.

Как тень.

Тихо. Неумолимо.

Заболел еще один ребенок. Потом старик Микула, тот, что говорил о спящем лесе. Его кашель был страшным, глухим, будто из бочки. Казалось, вот-вот он выкашляет свои старые, измученные легкие.

Они оказались заперты в своей крепости. Заперты с невидимым врагом, который был среди них. Который сидел в их общем воздухе, в их общем дыхании.

Острог, их убежище, их защита, превратился в ловушку. В лазарет.

А скоро, если ничего не изменится, он мог превратиться в общую могилу.

И от этого врага не было стен. Не было мечей. Не было заговоров.

Оставалась только надежда на то, что у твоего тела хватит сил выстоять.

Или на то, что эта тень, выбрав свою жертву, пройдет мимо тебя.

Пока что.

Глава 69. Шепот Заряны

Ночь была особенно тяжелой. Кашель больного мальчика стал тише, но это не было добрым знаком. Он просто слабел, и у него уже не хватало сил, чтобы сотрясать свое маленькое тело. Жар не спадал. Ратибор видел, как Светлана, сидевшая рядом с его матерью, обмакнула тряпицу в воду, но та зашипела, коснувшись его лба, и тут же высохла.

Люди старались не смотреть в тот угол, где умирал ребенок. Они делали вид, что спят, отвернувшись к стенам, но Ратибор знал – не спал почти никто. Все слушали. Слушали это тихое, свистящее дыхание, отсчитывая последние удары маленького сердца. Это было похоже на пытку.

Когда он вышел на мороз, чтобы хоть на миг глотнуть чистого воздуха, Заряна вышла за ним. Она была похожа на тень. Ее лицо, в призрачном свете луны, казалось почти прозрачным, а глаза были огромными, темными, полными тяжелого, нечеловеческого знания.

Она подошла и встала рядом, глядя на темную, заснеженную стену леса.

– Он не доживет до утра, – сказала она. Это был не прогноз знахарки. Это был приговор.