Alex Coder – Ледяная Вира (страница 7)

Прохор замялся, оглядываясь по сторонам.

– Всё погрузили, хозяин. Три связки франкских мечей на продажу, плюс кольчуги…

– Тише ты, – шикнул Ратибор. – Не ори. Княжеские мытари уши греют. Оружие – это "инструмент". Понял?

– Понял, понял. Инструмент.

Свенельд стоял чуть в стороне, опираясь о сруб колодца. Ему было зябко, но он старался не ежиться. На нем был новый кафтан – прощальный подарок отца. «Чтобы выглядел как хозяин, а не как конюх», – сказал Ратибор вчера вечером.

Свенельду было странно. Он ждал этого дня месяцами. Ждал свободы. Ждал момента, когда тяжелая рука отца исчезнет с его плеча, и он сможет дышать. Но сейчас, глядя на суету, на серую воду, на постаревшее лицо отца, он чувствовал предательский комок в горле.

Ратибор раздал последние пинки грузчикам и подошел к сыну. От купца пахло кожей, чесноком (от простуды) и железом.

– Ну, Свен. Вроде всё.

– Вроде, – кивнул Свенельд, пнув камешек.

– Не гунди. Я не на войну еду, а торговать. Любек, Гамбург… там сейчас ярмарки богатые. Если повезет, к зиме вернусь с таким наваром, что новый дом поставим. Каменный, как у варягов.

Ратибор похлопал себя по карманам, нахмурился.

– Черт, где он… А, вот.

Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток, замотанный в тряпицу. Развернул.

На широкой ладони лежал гребень. Не простой – резной, из моржовой кости. Тонкая работа: на спинке гребня переплетались две змеи. Вещь дорогая, явно не на ладожском торгу купленная.

– Это… тебе, – буркнул Ратибор, сунув гребень сыну. – Точнее, не тебе. Отдай Ждане.

Свенельд уставился на отца, потом на гребень.

– Матери Милавы? Тёте Ждане?

– Ну не конюху же Микуле! – огрызнулся Ратибор, отводя глаза. Он вдруг стал похож на нашкодившего мальчишку. – У неё… это… гребень сломался. В прошлом году еще. Жаловалась. А это… ну, кость добрая. Волос не дерет.

– Отец, – Свенельд едва сдержал улыбку. – Ты что, ухаживаешь за ней?

– Я тебе сейчас уши оборву, – беззлобно, но грозно рыкнул Ратибор. – Я вдовствующий мужчина в расцвете сил, а она вдова уважаемая. Мы просто… соседи добрые. Передай и скажи, мол, Ратибор нашел в старых запасах, без надобности валялось. Понял?

– Понял. "Валялось".

– И не лыбься.

Ратибор тяжело вздохнул. Шум порта вокруг них словно приглушился. Отец положил тяжелые руки на плечи сыну. Он сжал их крепко, почти до боли.

– Свен. Слушай меня. Ты остаешься за старшего. Это не игры. Дом, амбары, люди – всё на тебе. Прохор, конечно, хитрый жук, но он трус. За ним глаз да глаз. Если кто придет с долгами – посылай ко мне. Если придут варяги за "крышей" – плати, но не много. Торгуйся. Скажи, отец вернется – добавит. Не лезь на рожон.

– Я знаю, отец.

– Не знаешь ты ни хрена, – голос Ратибора дрогнул. – Ты горячий. Думаешь, жизнь – это сказка про драконов. А жизнь – это когда у тебя зубы выбиты, а тебе надо улыбаться, чтобы сделку не сорвать. Не дай себя убить, Свен. Ты – всё, что у меня есть. После смерти твоей матери…

Он не договорил. Резко притянул сына к себе, обнял медвежьей хваткой. Свенельд уткнулся лицом в жесткую, колючую шерсть плаща. Ему вдруг стало стыдно за свои мысли о свободе. Отец был скалой. Грубой, жесткой, иногда давящей, но скалой, которая закрывала его от ветра.

– Я справлюсь, отец, – глухо сказал Свенельд. – Я буду держать дом. Обещаю.

Ратибор отстранился. Глаза его подозрительно блестели, но он тут же нахмурился, возвращая привычную маску сурового хозяина.

– Гляди мне. Вернусь – проверю каждую монету. А если услышу, что ты опять в лесу с волхвом грибы жрал или с Хельги девок портил – выпорю. Вожжой.

– Отчаливаем! – заорали с ладьи. – Ветер, хозяин! Ветер добрый!

– Иду! – крикнул Ратибор.

Он хлопнул сына по щеке – не сильно, но увесисто.

– Бывай, сын. Береги себя.

Купец развернулся и быстро, не оглядываясь, пошел по шатким мосткам. Доски прогибались под его весом.

Свенельд стоял на берегу. Он сжимал в руке костяной гребень, чувствуя его гладкость.

– Отдать швартовы! – командный голос отца звучал уже с кормы.

Канаты полетели в воду. Парус, грязновато-белый с бурой полосой, хлопнул, ловя ветер, и надулся. «Счастливая Выдра» медленно, неохотно, словно тоже не желая уходить, двинулась от берега, рассекая серую воду.

К Свенельду подошел Прохор, который оставался на берегу (его замещал младший брат Ратибора в походе).

– Уехал, – шмыгнул носом приказчик. – Тишина-то какая теперь будет… А, Свенельд Ратиборович?

– Будет, – ответил Свенельд.

Он смотрел на удаляющуюся фигуру отца, которая становилась всё меньше. Ратибор стоял на корме, широко расставив ноги, и смотрел на город. В этот момент он казался не просто купцом, а настоящим ярлом своей маленькой торговой империи.

Внутри Свенельда что-то щелкнуло. Страх ушел. Осталась странная, звенящая пустота и… азарт.

«Ты уехал, отец. Ты вернешься богатым. Но я… я встречу тебя не тем мальчиком, которого ты оставил».

– Прохор, – сказал Свенельд, пряча гребень в карман.

– А?

– Ключи от оружейной комнаты. Где они?

– Т-так у батюшки… в смысле, он мне оставил, запасные. Но он велел…

– Мне плевать, что он велел. Он в Ладожском озере, а я здесь. Ключи. Живо.

Прохор побледнел, но увидев новый, холодный блеск в глазах молодого хозяина, суетливо полез за пазуху.

Ладья превратилась в точку на горизонте. Свенельд развернулся к городу. Начиналась его история. История, которая сотрет улыбку с лица Прохора и заставит забыть о гребнях и бочках с воском.

– И скажи Милаве, чтоб зашла вечером, – бросил он через плечо. – Мне надо… кое-что ей отдать.

Ветер сдул с головы Свенельда шапку, но он даже не наклонился. Он шел по грязи так, словно это был ковер в тронном зале.

Глава 8: Урок Дяди

Лес вокруг избушки волхва Яромира стоял густой, темный и неприветливый. Сюда не ходили по грибы. Местные бабы пугали этим местом детей, мол, зайдешь за Кривой ручей – тебя леший в мох закатает. Свенельд не боялся лешего, но запах, висевший вокруг жилья дяди, заставлял его каждый раз жалеть, что у него есть нос.

Изба стояла на вбитых в болотистую почву сваях, почерневших от влаги и времени. Под полом гнила прошлогодняя листва, и в этой куче копошилось что-то живое и многоногое.

Свенельд с размаху бросил мешок с мукой на крыльцо. Доски жалобно скрипнули.

– Эй! – крикнул он, колотя кулаком в дверь, оббитую шкурой кабана (шерсть на ней давно вылезла, осталась только жесткая щетина). – Дядя! Открывай! Я тебе еду принес, старый ты сыч!

За дверью послышалось шарканье, звон упавшей жестянки и отборная брань, от которой покраснели бы даже портовые грузчики.

Дверь приотворилась со скрипом, похожим на стон умирающего. В щель высунулась всклокоченная голова Яромира. Седая борода торчала клочьями, в ней застряли сухие веточки вереска. Один глаз у волхва был нормальным, серым и острым, а второй слегка косил, придавая ему вид безумный и опасный.

– Чего орешь? – прохрипел Яромир, щурясь от дневного света. – Весь лес перепугал. У меня от твоего крика отвар убежал.

– У тебя отвар убежал, потому что ты спишь у очага, дядя, – Свенельд пихнул дверь плечом, заходя внутрь. – На, держи. Отец муки прислал. Сказал, белая, пшеничная. Хлеба испечешь, если не забыл, как это делается.

– Не учи деда кашлять, – буркнул Яромир, затаскивая мешок внутрь. – И батю своего поблагодари. Хотя он, небось, это не от щедрости, а чтобы совесть очистить. Купеческая душа – она как дырявый карман: вроде и кладет что-то, а все мимо.

Внутри пахло так, будто здесь одновременно сушили аптеку и варили мертвеца. Пучки трав, свисающие с потолка, цепляли Свенельда за макушку. На полках стояли глиняные горшки, завязанные тряпицами, а в углу, на деревянном столе, лежала распятая на гвоздях тушка ласки, уже начавшая подсыхать.

– Гадость какая, – Свенельд сморщил нос, кивнув на ласку. – Зачем тебе эта падаль?